Флэшмен на острие удара
По словам Кутебара, ракеты и пусковые установки хранятся в го-доне. Шпионы Якуба — завербованные рабочие, спавшие на берегу, — с готовностью проводят нас туда. И вот, пока вокруг будет кипеть ад кромешный, неустрашимый Флэши со своими помощниками расставит дьявольские изобретения на позициях и откроет пальбу по пороховым транспортам. А когда произойдет великий взрыв имени Гая Фокса [117] — ежели таковой случится — мы бросимся в море. До устья Сырдарьи там полмили, и Катти Тора — уродливый коротышка с желтыми зубами и косой, один из незнакомцев, присутствовавших на совете — будет ждать на другом берегу реки всех, кто сумеет до него добраться. Ладно, хоть какой-то проблеск надежды: в свое время я аж Миссисипи переплыл. [118]
Но чем больше я размышлял о деле, тем более жутким оно казалось. Ей-богу, меня так и подмывало повернуть вспять. Была бы под рукой лошадь, я бы ринулся куда угодно. Впрочем, на юг, в сторону Персии, предпочтительнее всего, ибо там меня станут искать в последнюю очередь. Только удастся ли свалить без помех? Кровный брат или нет, Якуб-бек не простит дезертирства. Берег и ракеты сулили хотя бы тень надежды; хуже, чем при Балаклаве, уж точно не будет. Господи, что за кошмарное воспоминание! Так что я старался держаться молодцом, слушая, как эти ухмыляющиеся волки цокают языками, обсуждая свой план, а когда Шелк нарушила молчание, заявив, что намерена лично отправиться с отрядом Кутебара и помочь с ракетами, я даже сумел выдавить одобрительное «угу», прибавив, как здорово будет иметь ее под боком. Невзгоды учат тебя одному — хранить на лице маску, когда больше рассчитывать уже не на что. Она одарила меня задумчивым взглядом и снова обратилась к своему соловью.
Как вы можете догадаться, спал я той ночью плохо. В очередной раз потроха мои насаживают на вертел, и черта с два что с этим поделаешь — только терпи и улыбайся. «Какое безумие!» — восклицал я, колотя подушку. Раньше в таких случаях я плакал или молился, но теперь не стал: все равно ни разу не помогло. Оставалось только потеть и надеяться: сколько раз мне удавалось уже выкручиваться, быть может, везение не подведет и на этот раз. Только в одном я был уверен на все сто — первым человеком, который завтра бросится в воду, окажется Г. Флэшмен, и никто иной.
Поутру я нервно слонялся вокруг палатки, наблюдая за просыпающимся лагерем, — ни за что вам не увидеть столько лиц, светящихся счастьем в предвкушении неминуемой жестокой гибели. Многие ли из них доживут до следующего рассвета? Меня это не волновало — пусть хоть все подохнут и провалятся в ад, лишь бы мне удалось спастись. По мере того как время шло, внутренности мои все сжимались, и наконец меня затрясло так, что стало невтерпеж: я решил отправиться в беседку и в последний раз попробовать вразумить Якуб-бека. У меня не было плана, но в худшем из случаев я могу попросту отказаться участвовать в этой сумасшедшей авантюре, и будь что будет. В таком отчаянном состоянии духа я прошагал через деревню, почти совсем опустевшую, так как все собрались в лагере внизу, миновал маленькую арку и полог, закрывавший вход в сад. И обнаружил там только дочь Ко Дали, сидящую у фонтана и играющую пальцами с водой, в то время как ее треклятый котенок наблюдал за разбегающейся рябью.
Вопреки своей дьявольской озабоченности — по ее, в первую очередь вине, возникшей — при виде девушки я ощутил извечное адамово искушение. На ней был плотно облегающий белый халат с шитым золотом пояском, а ее босые ножки выглядывали из-под полы; на голове неизменный тюрбан, тоже белый. Выглядела она, словно Шахеразада во дворце халифа — любопытно, сознает ли она это?
— Якуба нет, — говорит это прелестное создание, опережая мой вопрос. — Он вместе с остальными поехал на разговор с Бузург-ханом. Скорее всего к вечеру вернется. — Шелк погладила котенка. — Ты подождешь?
Это было приглашение, чтоб мне провалиться, — и мне к ним не привыкать. Но прозвучало оно неожиданно, кроме того, как я уже говорил, что-то настораживало меня в этой молодой женщине. Так что я заколебался, она же наблюдала за мной, улыбаясь сжатыми губами. И только я изготовился принести свои извинения и выйти, как Шелк наклоняется к котенку и говорит:
— Ты не знаешь, почему такой большой человек так испуган, маленькая моя сестренка? Нет? Будет лучше, если он не позволит Якуб-беку узнать причину — как стыдно будет Аталику-гази убедиться, что его кровный брат — трус.
Не могу и припомнить, когда еще меня настолько застигали врасплох. Я стоял, окаменев, тогда как Шелк продолжала, мурча на ушко котенку:
— Мы же узнали об этом еще тогда, в форте Раим — помнишь, я говорила тебе? Мы почувствовали это по его губам. И мы обе видели это вчера, когда Якуб-бек вынудил его участвовать в нашем предприятии — остальные ни о чем не догадались, поскольку он хорошо умеет таиться, этот английский. Но мы-то — ты и я — знаем, моя маленькая опустошительница кладовых. Мы видели в его глазах страх, когда он пытался отговорить их. И теперь видим. — Девушка подняла котенка и потрепала его за шкирку. — Что же нам с ним делать, а?
— Проклятье, чтоб мне лопнуть! — начал я, покраснев, и метнулся вперед, но замер.
— Теперь он так же зол, как и напуган, — продолжает она, вроде как нашептывая зверьку на ухо. — Разве это не здорово? Мы пробудили в нем ярость, и это один из семи смертных грехов, который он чувствует по отношению к нам. Да, тигрулечка, ему присущ еще один. Какой же? Ну же, дурашка, это просто… Нет, не зависть — с какой стати ему нам завидовать? Ах, ты ведь догадываешься, маленькая распутница ночных стен, моя проказница по части jimai najaiz. [119] Разве это не стыд? Но не волнуйся: он нам не опасен — ему ведь самому страшно.
Ну и прав же был Кутебар — вот из кого надо было выбить дурь еще в том возрасте, когда она пешком под стол ходила. Я стоял, как столб, и пытался придумать какую-нибудь остроумную реплику — но вмешаться в беседу женщины с котенком не так просто, как может показаться. Так недолго и за дурака сойти.
— Ты находишь это достойным сожаления, осушительница молочных чашек? Да, пожалуй… Если распутство не перевешивает страха, что же тогда? Чего он боится, спрашиваешь ты? О, много чего: смерти, как и все люди. Это не важно, так как этого им недостаточно, чтобы вернуться за черту, отделяющую «хочу» от «не хочу». Но он еще боится Якуб-бека, а это мудро — хотя Якуб-бек далеко, и мы здесь совсем одни. Так что… Но он все еще колеблется, хотя желание борется в нем со страхом. Что же победит, как считаешь? Разве это не возбуждает, моя крошечная потаскушка с ивовых деревьев? Твои коты так же робки? Они так же боятся даже просто посидеть рядом с тобой?
Уж этого я стерпеть не мог — тем более что чувствовал нарастающий интерес. Обойдя фонтан, я сел рядом с ней на траву. В этот миг, провалиться мне на месте, кошечка высовывает свою мордочку из-за ее головы и мяукает мне.
— Вот, моя маленькая сестренка! — Шелк подхватила киску и обернулась, поглядев на меня своими раскосыми черными глазами, а потом продолжила беседу: — Ты ведь защитишь свою хозяйку, не правда ли? Эйя, в этом нет необходимости, ибо на что он способен? Он будет кусать губы, чувствуя, как во рту у него пересыхает от страха и вожделения, он будет размышлять. О, эти думы — от них нет спасения. Чувствуешь, как они касаются нас, обнимают, окутывают, сжигают своей страстью? Увы, это только призраки, все до единой, ибо страх его так силен.
Меня соблазняли — и не без успеха — самыми причудливыми подчас способами, но никому еще не пришло в голову использовать котенка в качестве сводни. Она, разумеется, была права — я боялся, и не только Якуба, но и ее саму: слишком многое ей, этой особе, было известно, чтобы мужчина чувствовал себя спокойно рядом с нею, и мне ли было не понимать, что вовсе не моя статная фигура и черные бакенбарды побуждают ее искушать меня. Здесь крылось нечто иное — но ощущая на расстоянии вытянутой руки ее гибкое белое тело, ее призывный голос, ее аромат, нежный и сладкий, как запах цветка, я позабыл обо всем. Меня влекло к ней, и все же я колебался, томясь от похоти. Боже, я хотел ее, но…