Флэшмен на острие удара

Профессионалы тюремных битв, подобные мне, — а я мог похвастать богатым по этой части опытом, начиная от афганской тюрьмы, где я предоставил старине Хадсону разбираться с трудностями самому, до сводов Йотунберга, под которыми состоялась моя сабельная дуэль со Штарнбергом, — знают, что главное в этом деле — найти уютный темный уголок и скорчиться там. Но из чувства самосохранения я не решился прибегнуть к такому способу: если не помогу Кутебару и позволю убить Якуба, что ждет тогда бедолагу Флэши? Сержант стоял в шаге сбоку от меня, вытянув руку с револьвером в направлении борющихся на полу тел; меж моих запястий болтались два фута тяжелой цепи. Прошептав безмолвную молитву, я отвел руки и со всей силы обрушил сдвоенную цепь на предплечье сержанта. Тот вскрикнул, пошатнулся и выронил оружие. Я тут же нырнул, в отчаянной попытке завладеть револьвером. Русский замахнулся на меня, но правая рука его, надо думать, оказалась сломана, и ему пришлось действовать левой, дальней от меня, и он не попал. Я схватил револьвер, сунул ствол ему в лицо и дернул спусковой крючок. Эта чертова штуковина оказалась с одинарным взводом и не выстрелила!
Он навалился на меня, норовя укусить, от его дыхания разило чесноком. Я пытался взвести курок, когда здоровая рука противника подобралась к моему горлу. Я пинался и силился скинуть сержанта, но тот был слишком тяжел. Я врезал ему по лицу револьвером. Он выпустил мое горло и ухватил за руку. Хватка у него была, как в тисках, но я мало кому уступлю в силе, особенно в приступе страха, так что, поднатужившись, все же ухитрился наполовину сверзить его с себя. И в тот же миг надо мной возник солдат со штыком, нацеленным в мой живот.
Ничего не оставалось, как закричать и попробовать вывернуться — это и спасло мою жизнь, так как сержант, почувствовав, что я не давлю больше, с радостным криком снова навалился на меня — и в этот самый миг штык вонзился ему в спину промеж лопаток. Никогда не забуду этого налившегося кровью лица: глаза выпучены, рот распахнулся в агонии, на губах застыл сдавленный крик. Дико завопив, солдат потянул ружье, высвобождая штык; сталь выскользнула из трепыхающегося тела в тот самый миг, когда я взвел наконец курок. И не успел солдат замахнуться, как я выпалил в него из револьвера.
По счастью, застреленный упал прямо на сержанта, так что Флэши, снова лихорадочно взводящий курок, оказался укрыт кучей сраженных им врагов. Сержант умер или умирал, но делал это крайне не эстетично, перепачкав всего меня кровью. Я барахтался как мог, орудуя скованными руками, и сумел высвободиться, исключая ноги, — проклятые цепи запутались среди тел, — когда Якуб закричал:
— Скорее, англичанин! Стреляй!
Второй солдат отделался от Кутебара и старался найти свое упавшее ружье. Я выпалил по нему и промахнулся — что было несложно, уверяю вас, — солдат, пользуясь шансом, поспешил к двери. Я выпалил второй раз и попал, похоже, в бедро, так как он споткнулся и врезался в стену. Прежде чем ему удалось подняться, Кутебар бросился на него с ружьем и, издав какой-то дикий боевой клич, вонзил тому малому в грудь штык до самого упора.
В камере царил хаос: на полу три мертвых тела, истекающих кровью; в воздухе плавает пороховой дым; Кутебар потрясает ружьем, призывая Аллаха подивиться его подвигам; Якуб-бек стонет и просит нас обыскать сержанта на предмет ключей от оков, а я пересчитываю патроны в револьвере. Осталось, кстати, два.
— Дверь! — голосит Якуб. — Позаботься о ней, Иззат, а потом — ключи, во имя Аллаха! У меня все горит!
Отыскав в кармане сержанта ключ, мы освободили Якубу ноги, осторожно опустили его на пол и прислонили к стене; руки, все еще прикованные, ему пришлось задрать над головой. Стоять он не мог — у меня вызывало сомнение, что члены начнут ему подчиняться раньше, чем через неделю, — а когда мы попробовали расстегнуть наручники, ключ не подошел. Пока Иззат, гневно пыхтя, обыскивал одежду трупа, я следил за дверью. Звуки отдаленной схватки не стихали, и мне пришло в голову, что нам недолго придется ждать новых русских гостей. А позицию нашу, пока не удалось совершенно освободить Якуб-бека, трудно было назвать выгодной. Кутебар забросил поиски и решил попытаться перебить цепь ударами приклада.
 
— Бей сильнее, слабак! — подбадривал его Якуб. — Или ты растратил все свои силы на то, чтобы прикончить раненого русского?
— Разве я кузнец? — говорит Кутебар. — Или, клянусь семью прудами Иблиса, у меня железные зубы? Я спас тебе жизнь — в очередной раз — а все, на что ты способен — это ныть. Пока ты тут уютно покачивался, мы с феринджи были заняты делом — о, Аллах, какое дурацкое это занятие!
— Хватит! — кричит Якуб. — Смотри за дверью!
Послышались топот и возгласы; Кутебар расположился рядом со мной, взяв ружье со штыком наизготовку, я же взвел револьвер. Шаги стихли, и раздался голос:
— Якуб-бек?
Кутебар воздел руки и издал радостный клич:
— Иншалла! Все-таки и китайцы кой на что сгодятся! Входите, щенки, полюбуйтесь на кровавый урожай, собранный Кутебаром!
Дверь распахнулась, и не успели бы вы досчитать до трех, как в темницу ввалилась уже полудюжина этих парней: закутанные в халаты, бородатые фигуры с ухмылками на заостренных лицах и длинными ножами — вот уж не мог себе представить, что когда-нибудь обрадуюсь, увидев гази — а эти были самые что ни на есть настоящие. Они навалились на Кутебара, обнимая и хлопая его по спине, другие же, удивленно посмотрев на меня, поспешили к Якубу, привалившемуся к дальней стене. Первым рядом с ним оказался подвижный смуглый человечек с тюрбаном на круглой голове и в свободно ниспадающем плаще — скорее всего подросток. Он замер перед Якуб-беком, негромко чертыхаясь, а потом закричал своим соплеменникам:
— Разрубите цепи! Поддержите его… осторожнее… О, Аллах! Любимый мой, любимый, что они сделали с тобой?
Он буквально разрыдался, а потом вдруг обнял Якуба, стал осыпать его щеки поцелуями, баюкая голову на руках и шепча нежные слова, и закончил тем, что страстно поцеловал изможденного пленника в губы.
Ну, у пуштунов, знаете ли, это распространено, и меня не удивили такие проявления привязанности, граничащие с извращением. «Тем хуже для девчонок, — всегда резюмировал я, — и тем больше добычи для бравых парней типа меня». Но наблюдать за этим зрелищем было противно.
Спасители бросали на меня косые взгляды, пока Кутебар не пояснил, на чьей я стороне. Тогда всеобщее внимание сосредоточилось на наших Оскаре и Бози. [102] Один из соплеменников разрубил цепи Якуба, и вчетвером они понесли его к двери, а смуглый парнишка рысил сбоку, заклиная их быть осторожнее. Кутебар двинулся к выходу, я, все еще сжимая револьвер, последовал за ним. Оставшийся азиат задержался, даже в такой критический момент, чтобы полоснуть всем убитым ножом по горлу, и с довольной улыбкой присоединился к нам.
— Hallal! [103] — объявляет он. — Разве не так надо обращаться с животными?
— Богохульник! — восклицает Кутебар. — Нашел время для шуток!
Мальчишка шикнул на них и оба притихли. Похоже, этот голубок имел авторитет: стоило ему отдать приказ, как все беспрекословно побежали между строениями, он же шел замыкающим, бросая время от времени взгляды на противоположную сторону форта, откуда доносилась стрельба. Русских видно не было, что и не удивительно. Мне был ясен замысел: внезапная атака, взрыв и шумиха у главных ворот всех привлекли именно туда, в то время как спасательная партия проскользнула через заднюю калитку. Не исключено, что они проникли внутрь еще до начала заварухи, выслеживая часовых и дожидаясь сигнала — но все равно рисковали проиграть, поскольку у сержанта и его людей имелся приказ убить Якуб-бека при малейшей опасности. Так что нам повезло.
Внезапно перед нами выросла стена, на подмостках которой виднелись люди. Тело Якуб-бека, причудливо изогнутое, стали втягивать наверх, под беспокойные окрики мальчишки. Не далее как футах в пятидесяти со сторожевой вышки полыхнули ружейные выстрелы, но стреляли не в нас. Сильные худые руки помогли мне вскарабкаться по веревочной лестнице, вокруг слышались персидские ругательства, фигуры в халатах замелькали среди амбразур, и мы стали спускаться по веревкам с внешней стороны стены. Я сверзился с высоты в десять футов, приземлившись на голову какому-то малому, и тот озвучил свою точку зрения по поводу моей родни, будущего и привычек с красноречием, свойственным исключительно народам гор. Потом говорит негромко: