Флэшмен на острие удара

Полковник зарычал и сплюнул, потом повернулся ко мне. Некоторое время язык будто отказывался подчиняться ему, а затем графа прорвало.
— Нужен мужчина, который наследует мне! Я слишком стар, чтобы заводить детей или жениться снова. Валя — мое любимое дитя, единственная моя надежда — но она связана с этим… этим пустопорожним… Так ей и придется вековать бездетной, если только… — Он закусил губу, и выражение его лица сделалось страшным. — Если она не родит мне внука. Это все, ради чего стоит жить! Увидеть Пенчерьевского, которому можно передать все, что имею… Кто бы ни был его отец, лишь бы это был настоящий мужчина! Раз им не может стать ее муж, то… Пусть это грех пред Богом, перед церковью, перед законом — но я казак, и что нам до Бога, церкви и закона! Мне плевать! Все, что я хочу, — увидеть внука, который продолжит мой род, мое имя — и если придется за это гореть в аду, оно того стоит! По крайней мере, здесь будет править Пенчерьевский, и все нажитое мной не растащат по кускам жалкие родственнички этого малого! Мужчина должен сделать моей Вале сына!
Мне не требуется долго объяснять что к чему, тем более когда заросший бородой бабуин семи футов ростом ревет мне прямо в лицо. То, что я уяснил из этого бурного словоизлияния, буквально лишило меня дара речи. Я всей душой за семью, знаете ли, но сомневаюсь, что инстинкт продолжения рода во мне настолько силен.
— Ты — тот мужчина, — продолжает он и вдруг подводит лошадь еще ближе и хватает меня за руку своей лапищей. — Ты можешь родить сына — у тебя уже есть один в Англии, — прохрипел он мне прямо в лицо. — И Сара одобрила тебя. Когда война кончится, ты уедешь отсюда и отправишься в Англию, далеко-далеко. Никто не будет знать — только ты и я!
Снова обретя язык, я пролепетал что-то насчет мнения самой Вали.
— Это моя дочь, — ответил граф, и голос его прозвучал резко, как звук напильника. — Ей известно, что значит род Пенчерьевских. Она подчинится. — И он в первый раз улыбнулся: кривая, жутковатая ухмылка исказила заросшее бородой лицо. — И судя по рассказу Сары, подчинится не без удовольствия. Для тебя же это будет нетрудно. Кроме того, — и полковник хлопнул меня по плечу, едва не выбив из седла, — это тебе зачтется, и если в аду тебе потребуется помощь, позови Пенчерьевского, и он придет!
Хотя предложение было весьма необычным, не стану делать вид, что оно пришлось мне не по душе. Немного жутковато, но очень уж заманчиво. А еще представьте себе хоть на миг реакцию Пенчерьевского на вежливый отказ. Думаю, продолжать и не стоит.
— Будет мальчик, — говорит он. — Я знаю. А если вдруг девочка — я найду ей в супруги настоящего мужчину, даже коли ради этого целый свет придется перерыть!
Экий импульсивный тип, этот граф — ему даже в голову не пришло, что именно его крошка Валя может быть бесплодна, а не ее муж. Ну, мне-то какой прок был подавать голос? Так что я молчал, предоставив папаше самому все устроить.
И он справился великолепно — ну еще бы! — при поддержки-то такой похотливой шлюхи, как Сара (леди явно получала удовольствие от проведения экспериментальных работ, это уж как пить дать). Мой черед пришел в полночь. Крадясь на носочках по коридору, ведущему от наших с Истом комнат в другое крыло, я ощущал себя в роли племенного быка на сельскохозяйственной выставке: «Леди и джентльмены! Обратите внимание: Флэшмен-Черныш Двадцать Первый с фермы „Рогозад“!»
В полном странных звуков старом доме было жутковато и одиноко, но меня вдохновляла истинная любовь, тем более что дверь Вали была приоткрыта и узкая полоска серебристого света падала из нее на пол коридора.
Я вошел; она стояла на коленях перед кроватью и молилась! Не могу сказать, стремилась ли она вымолить прощение за грех прелюбодеяния или взывала о помощи в успешном свершении этого греха, мне недосуг было спрашивать. В таких случаях нет смысла разглагольствовать, сетовать на обстоятельства и говорить: «Ну как? Будем мы… ну…?» С другой стороны, не к лицу с криками «ура» набрасываться на солидную замужнюю даму. Так что я наклонился и нежно-нежно поцеловал ее, потом снял с нее ночную рубашку и бережно уложил Валю на кровать. Я чувствовал, как дрожит ее тельце в моих объятьях, и принялся деликатно целовать, ласкать ее, шепча на ушко всякие глупости. И тут нежные ручки обвились вокруг моей шеи.
 
Между нами говоря, граф, видимо, недооценивал конную артиллерию, ибо у кого, кроме мужа, она могла всему этому научиться? Я настраивался на сопротивление, на необходимость подбадривать ее, но Валя вошла во вкус сразу, словно изголодавшаяся вдовушка, и вовсе не из чувства долга или из благодарности к дому Пенчерьевских я задержался в ее комнате до четырех утра. Мне по душе гибкие блондинки со здоровым аппетитом, и когда я наконец скользнул в свою остывшую за ночь кровать, меня грело ощущение честно выполненной работы.
Но ответственное дело требует ответственного подхода, и поскольку существовала, насколько можно было понять, молчаливая договоренность, что наша сделка действует до успешного ее завершения, в последующие ночи я наносил частые визиты в спальню Вали. Судя по всему, маленькая плутовка была очень послушной дочерью — до чего же похотливый народ эти русские! Осмелюсь предположить, это у них от холодного климата. Странное дело, но во мне постепенно начало возникать ощущение, что мы на самом деле муж и жена, и без сомнения, не последнюю роль здесь играла конечная цель наших ночных забав. Днем же мы вели себя точно так, как прежде, и если Сара ревновала племянницу к получаемой той удовольствиям, то никак этого не выказывала. Пенчерьевский не говорил ни слова, но время от времени я замечал, как он, теребя пальцами бороду, бросал на нас из-за стола удовлетворенные взгляды.
Ист, уверен, что-то подозревал. Его обращение со мной сделалось нервным, он еще более, чем прежде, избегал общества семьи. Но молчал. Боялся, надо думать, что его догадки могут получить подтверждение.
Единственной ложкой дегтя были опасения, что по прошествии ближайших месяцев может выясниться факт тщетности моих стараний. Но я готовился не робея встретить упреки Пенчерьевского, если такое случится. Валя, зевающая за завтраком, служила лучшим подтверждением того, что я добросовестно вношу свой мужественный вклад. А потом случилось нечто, сделавшее всю эту маленькую сделку бесполезной.
В те зимние месяцы обширное имение в Староторске время от времени навещали гости — все, без исключения, военные. Ближайший город — где я встретился с Игнатьевым — являлся важным армейским центром, этаким перевалочным пунктом на пути к Крыму. Поскольку приличных мест для размещения там не было, самые важные из проезжающих имели обыкновение заглядывать к Пенчерьевскому. В этих случаях нам с Истом вежливо давали понять, чтобы мы оставались в комнатах под охраной казака в коридоре и ели тоже у себя. Но мы все равно ухитрялись разглядеть гостей, выглядывая из окон: среди последних оказались Липранди, и еще одна большая штабная шишка, в которой Ист опознал князя Воронцова. После одного из таких визитов мы сообразили, что в библиотеке графа имело место нечто вроде военного совещания: об этом свидетельствовала атмосфера, стоявшая там поутру, а в углу обнаружилась большая подставка для карт, которой раньше не было.
— Нам следует держать глаза и уши открытыми, — заявляет мне потом Ист. — Знаешь, если нам удастся выскользнуть из комнат, пока они будут заседать, мы можем пробраться в старую галерею и выведать много интересного.
Вокруг библиотеки шла этакая отделанная панелями галерея, в которую можно было попасть через маленькую боковую дверь. Но, как вы можете себе представить, у меня, намеревавшегося залечь поглубже, подобное предложение совсем не вызвало энтузиазма.
— Чепуха! — заявляю я. — Мы не шпионы, но даже если так, то разнюхай мы хоть все секреты русского генерального штаба, что нам от них проку?
— Кто знает, — отвечает Ист задумчиво. — Казак, дежурящий у наших дверей, полночи спит беспробудным сном, разве ты не знал? Пахнет перегаром. Мы можем выбраться, и вот что я скажу, Флэшмен: если приедет еще какой-нибудь высокий чин, нам стоит попробовать подслушать разговор с ним. Это наш долг.