Флэшмен на острие удара

— Эта мразь нуждалась в уроке, — к моему изумлению, он говорил по-английски. — С вашего позволения, я его проучил.
Офицер посмотрел на хнычущего, истекающего кровью магистрата, копошащегося среди обломков стула, и бросил ему несколько слов все тем же спокойным, леденящим шепотом. Побитый на четвереньках подполз ко мне, обнял мои колени, хлюпая и бубня самым отвратительным образом, а офицер закурил новую сигарету и поднял взгляд.
— Он будет лизать вам сапоги, — говорит он. — И я сказал, что если он запачкает их кровью, его накажут кнутом. Хотите пнуть его в лицо?
Вам ли не знать: во мне есть жилка мучителя, и в другой раз я бы, наверное, принял предложение — не каждый день выпадает такая возможность. Но я был так потрясен (и напуган, вдобавок) этой шокирующей, подчеркнуто жестокой сценой, что регистратор, ухватившись за возможность, уполз прочь, получив в качестве напутствия пинок в зад от моего заступника.
— Свинья, — заявляет тот. — Но свинья теперь ученая. Больше он не посмеет оскорбить джентльмена. Сигарету, полковник? — и он достает золотой портсигар с завернутым в бумажку кошмаром, который я уже пробовал в Севастополе и не оценил. Я затянулся: на вкус это напоминало навоз, вымоченный в патоке.
— Граф Николай Павлович Игнатьев. Капитан, — представляется он все тем же, холодным, тихим голосом. — К вашим услугам. [XXII*]
Когда наши глаза встретились, пробившись сквозь облако сигаретного дыма, я подумал: «Ага, вот она, еще одна судьбоносная встреча». Чтобы навсегда запомнить таких парней, второго взгляда не надо. Ух, что это были за глаза! Мне сразу вспомнился и Бисмарк, и Черити Спринг, и Акбар-Хан. Там я тоже все прочитал во взгляде. Но у этого малого глаза отличались от всех прочих: один голубой, зато другой не поймешь — наполовину голубой, наполовину карий, и этот странный эффект приводил к тому, что ты не мог понять, куда смотреть, и недоуменно переводил взор с одного зрачка на другой.
Что до остального, то у него были вьющиеся рыжеватые волосы и тяжелое, властное лицо, которое не портил даже жестоко сломанный нос. От него веяло силой и уверенностью: они читались в его взгляде, порывистых движениях, манере зажимать сигарету в пальцах; в лихо сдвинутой набекрень островерхой каске и безупречной белизне мундира императорского гвардейца. Он был из тех, кому точно известно, кто есть кто, что почем и кто сколько стоит — особенно его собственная драгоценная персона. Женщины таких боготворят, начальство любит, соперники ненавидят, а подчиненные боятся как огня. Короче, ублюдок.
— Из болтовни той скотины я уловил ваше имя, — говорит Игнатьев. Он смотрел на меня хладнокровно, как доктор, изучающий любопытный образец. — Вы, полагаю, офицер из Балаклавы. Едете в Староторск, для размещения у полковника, графа Пенчерьевского. У него уже есть один английский офицер… на попечении.
Я старался поймать взгляд графа и не смотреть на регистратора, который плюхнулся за ближайший стол и лихорадочно пытался остановить кровь, хлещущую с рассеченного лица; никто и бровью не повел, чтобы оказать ему помощь. Не знаю почему, но мои пальцы, державшие сигарету, дрожали; это было странно, ибо этот до предела элегантный, обходительный и дружелюбный молодой джентльмен всего лишь поддерживал светскую беседу. Но мне только что пришлось увидеть его за работой, и я понял, какая бездушная, звериная жестокость кроется под маской очарования. У меня нюх на подлецов, а этот капитан Игнатьев был из числа худших — можно было почувствовать, как этот человек, подобно электрическим волнам, распространяет вокруг себя необузданную ярость.
— Не смею задерживать вас, полковник, — проговорил граф все тем же ледяным тоном, и вся неизмеримая заносчивость русского аристократа проявилась в том, как он не взглядом, не жестом, а всего лишь едва заметным движением головы обратился к моему сопровождающему и тот пулей выскочил из молчаливой толпы.
— Быть может, мы свидимся в Староторске, — сказал Игнатьев и с легким поклоном повернулся спиной.
 
Мой сопровождающий поспешно, но уважительно проводил меня до телеги, будто дождаться не мог, когда же мы уедем. Я ничуть не возражал: чем меньше времени проведешь в обществе таких людей, тем лучше.
Она меня потрясла — эта короткая встреча. Бывают люди ужасные в самом истинном смысле этого слова — я понял тогда, почему царь Иван Грозный заработал свое прозвище, — под этим подразумевается нечто гораздо большее, чем поджимающая губы злоба обычного мучителя. Если существует Сатана, то он наверняка русский — никому другому не придет в голову проявлять столь бездушную жестокость, для них же это часть повседневной жизни.
Я поинтересовался у своего штатского, кто такой этот Игнатьев, но услышал в ответ только невразумительное бормотание. Русские не любят говорить о начальстве — это небезопасно, и я сделал вывод, что Игнатьев — пусть и простой капитан — настолько важная и родовитая персона, что о нем лучше вообще молчать. Так что я стал утешать себя мыслью, что, возможно, видел его в первый и последний раз (ха-ха!), и обратился к созерцанию окружающего пейзажа. Через несколько миль унылая степь уступила место пространным, хорошо возделанным полям, на которых трудились крестьяне и животные; дорога стала лучше, и вот пред нами предстало внушительное бревенчатое строение с двумя крыльями, многочисленными пристройками, в окружении стен с воротами. Вдали курились дымки деревни. По посыпанной гравием дорожке, идущей между двумя ухоженными газонами с ивами по краям, мы вкатились через въездную арку в просторный двор и остановились перед домом на площадке для карет, где бил красивый фонтан.
«Так, думаю я, — немного повеселев, — уже лучше». Цивилизация посреди варварства, да еще какая! Приятное местечко, изысканные удобства, прекрасный климат — целебные источники, вне сомнения, — что еще нужно усталому солдату для отдыха и поправки здоровья? Флэши, сынок, здесь очень даже мило пожить до подписания мирного договора. Гармонию нарушал только вид застывшего у парадного входа казачьего караула, напомнивший мне, что я все-таки пленник.
Появился лакей, и мой штатский пояснил, что меня проводят в отведенные апартаменты, после чего произойдет встреча с графом Пенчерьевским. Меня отвели в прохладный, обитый светлыми панелями холл, и если могло что-то еще ободрить мой поникший дух, так это роскошные меха на отполированном до блеска полу, удобная кожаная мебель, цветы на столе, уютный аромат покоя и прелестная блондиночка, только что спустившаяся с лестницы. Встреча с ней была столь неожиданна, что я мог только хлопать глазами, таращась на нее, как бедолага Вилли на свою шлюху из Сент-Джонс Вуда.
А там было на что поглазеть. Среднего роста, лет восемнадцати-девятнадцати, с пышной грудью, осиной талией, с задорно вздернутым маленьким носиком, розовыми щечками с ямочками и копной серебристо-русых волос, девица могла заставить истекать слюной кого угодно, особенно если ты два месяца не был с женщиной и только что завершил долгое утомительное путешествие по Южной России, не видя никого, кроме уродливых крестьянок. В мгновение ока я мысленно ее раздел, повалил и оседлал. Когда мы разминулись, я поклонился на самый бравый манер, она же скользнула по мне безразличным взором раскосых серых глаз. «Не буду возражать, если война окажется долгой», — подумал я, глядя ей вслед, но тут меня отвлек мажордом, пробормотавший свое вечное: «Pajalsta, excellence», [51] и, проведя меня по широкой скрипучей лестнице, затем по изгибающемуся коридору, остановился наконец у высокой двери. Он постучал, и чей-то голос ответил, по-английски:
— Входите… Нет, как же это по-русски… khadee-tyeh! [52]
Услышав знакомую речь, я усмехнулся, и вбежал внутрь, крича:
— Хелло, приятель, кто бы ты ни был! — и протянул руку.
Мужчина примерно моего возраста, читавший на кровати, изумленно уставился, опустил ноги на пол, встал и снова рухнул на постель, глядя на меня, как на призрака. Он затряс головой, пытаясь стряхнуть наваждение, а потом закричал: