Миндаль цветет

Выбор его друзей тоже был какой-то удивительный; по-видимому, ему нравился толстый и неугомонный Аверадо, который не проявлял по отношению к нему никаких особых чувств и вместе с тем, как заметил Саварди, готов был сделать для Рекса то, чего он не сделал бы ни для кого другого, Саварди в том числе.
Только сестра Саварди, Рене, мечтала о нем, о его белокурых волосах, улыбке, голосе.
Доре казалось, что Рекс подсмеивался над ее женихом, и она попробовала расспросить его об этом, но он улыбнулся и ответил отрицательно.
– Нравится тебе Саварди? – спросила Дора.
– Дора. – Он спокойно встретил ее взгляд. – Конечно, меня пожирает ревность к нему. Он хороший спортсмен, и манеры его великолепны, но в нем нельзя не заметить отличающую его смесь дикости и утонченности.
Он отправился вместе с Саварди на бой быков, чем Дора была страшно удивлена, так как сама чувствовала отвращение к этому зрелищу.
Она встретила его после этого в гостиной Тони.
– Ты уже вернулся? – спросила она.
– Да, Саварди там окружила целая толпа, а я предпочел вернуться.
– Понравился тебе бой быков?
– Нет. Это нечто ужасное.
– Зачем же ты пошел? – Она была искренне удивлена.
Рекс лежал, растянувшись во всю длину на диване и закинув руки за голову. Он открыл глаза:
– Саварди пригласил меня в надежде, что я откажусь; поэтому я и пошел.
– Но почему же? Это звучит довольно глупо.
– О, он-то отлично понимает.
Надвигалась буря. Багровое небо было испещрено пурпурными облаками; деревья дрожали.
– Как тихо, – сказала Дора.
– Да, затишье перед грозой; вынужденное спокойствие всегда что-то предвещает.
Он пристально посмотрел на нее:
– Дора.
– Да?
– Когда ваша свадьба?
– Одному небу известно.
– Может быть, это и известно небу, но удовлетворит ли это Саварди? Меня бы это не удовлетворило и не удовлетворяет по очень простой причине: есть такие вещи, как поезда, пароходы для обратного путешествия…
– Ты хочешь вернуться? – спросила Дора.
– Конечно.
– Рекс… – В ней пробудилось любопытство, которое никогда не покидает женщину по отношению к мужчине, который любил ее; она сознавала, что вопрос ее будет неуместен, но любопытство взяло верх: – Рекс, зачем ты приехал?
– Чтобы видеть тебя, моя дорогая, – сказал он с улыбкой.
– Ах, только… только за этим? – в голосе ее прозвучало разочарование.
– Мне хотелось посмотреть, что за человек Саварди и будет ли он любить тебя.
– Ну, что же ты думаешь – будет? Ты одобряешь?
– Он – порядочный малый, явно ограниченный, но это лучше скрытой хитрости.
Губы Доры дрогнули улыбкой. Она подумала о первой попытке Саварди овладеть ею; был ли он так уж прямодушен?
«Что бы сказал Рекс, если бы он знал эту историю?»
– Намерена ли ты после свадьбы остаться на сцене? – неожиданно спросил Рекс. – Мне это кажется сомнительным. Как-то трудно представить себе сеньору де Саварди Далилой, испускающей исторгнутый страстью крик.
Дора подошла к дивану и посмотрела на Рекса:
– Рекс, что мне делать? Я не хочу отказаться от сцены.
– Я знаю, но боюсь, что тебе придется. То, что ты этого не хочешь, ничего не меняет.
Она почувствовала себя обиженной его легкомысленным тоном и захотела отомстить ему.
– Саварди обожает меня, – сказала она.
– По-своему, – очень спокойно ответил Рекс. – Но, к несчастью, такая любовь не даст тебе возможности поступать по своему желанию. Это всегда так бывает. Надо любить человека больше, чем самого себя, чтобы добровольно дать ему такое право над собой. Во всяком случае, – он сел и вынул портсигар, – ты можешь отказаться от «своих желаний».
Дора повернулась и подсела к нему на диван.
– Рекс, что ты говоришь? – растерянно пробормотала она.
Он встал, подошел к окну и закурил папиросу.
Дора посмотрела на его силуэт на фоне грозного неба. Его лицо выражало решимость, и, глядя на него, она вдруг подумала, что мужественность в человеке не всегда бросается в глаза. Она может быть и там, где полное самообладание как бы подавляет личность, и в таком скрытом состоянии она бывает еще сильнее. Надвигавшаяся гроза привела ее в возбужденное состояние. Ей не нравилось, что Рекс слишком владеет собой, держится как-то вдалеке от нее; никогда еще он не был так спокоен, так сдержан.
 
Если бы он не приехал, жизнь была бы проще; его приезд не усилил ее любви к Саварди, не подействовал на нее так, как иногда действует возвращение старого друга. Просто Рекс явился как бы контрастом Саварди, а ее настроение еще недостаточно установилось, чтобы желать новых влияний.
Вошел Саварди и первым увидел Рекса; его синие глаза сверкнули.
Он поцеловал Дору, тихо заговорил с ней, как говорят, когда хотят как бы отгородить себя и своего собеседника от прочего мира.
Рекс по-прежнему стоял у окна и смотрел на сгущающуюся темноту на улице, на низко гнувшиеся деревья и раздувавшиеся тенты.
Казалось, точно нет ветра, а между тем все летело, двигалось и качалось со страшной быстротой.
Саварди безумно желал, чтобы Рекс ушел, и продолжал что-то шептать Доре. Он был возбужден зрелищем боя быков, а выпитое отличное шампанское еще больше взвинтило его.
Ему хотелось целовать и целовать Дору, а этот человек без всякого дела стоял тут, как на молитве.
– Понравился вам бой быков, сеньор Гревиль? – внезапно спросил он.
– О да, благодарю вас.
– Значит, вы одобряете наши развлечения?
– Почему же нет, дон Луис?
Саварди увидел, что этим ничего не достигнет. Время тянулось. Наконец, как раз перед тем, как разразилась гроза, Саварди ушел.
– Я не могу ехать в театр, пока это продолжается, – сказала Дора, глядя, как град колотит по улице. – Это невозможно. Боже, Рекс, как меня раздражает жизнь!
И так как он продолжал молчать, она сказала с нервным смехом:
– Я хотела бы, чтобы меня кто-нибудь утешил.
Эти слова как будто вернули их к прежней жизни в Гарстпойнте.
– Рекс, я в таком сомнении…
Ей хотелось, чтобы он расспросил ее, но он спокойно сказал:
– Ты невеста; никто ведь не может принудить к этому.
– Обстоятельства могут, – мрачно ответила Дора.
Он по-прежнему не глядел на нее. Его задумчивый взгляд был устремлен на мокрую дорогу. Вдруг Дора спросила:
– Как отнеслась Джи к моей помолвке?
– О, она надеется, что ты будешь счастлива, и так далее, и тому подобное. Он улыбнулся ей:
– Джи держала себя так, как это следовало от нее ожидать.
В его словах заключался двойной смысл, так как Джи отнеслась «как следует» к этому обстоятельству не только по отношению к Доре, но и по отношению к нему, Рексу.
Она не расспрашивала о выборе Доры; она пожелала ей всякого счастья, а потом взяла его голову своими тонкими сморщенными руками и положила ее к себе на плечо. Если Рексу при чтении письма, в котором извещалось о помолвке Доры, показалось, что вся прелесть и радость ушли из жизни, она через него прониклась его чувством – что жизнь потеряла всякую ценность.
Она не была бы так потрясена этим известием, если бы она знала, что любовь Рекса – обыкновенная, сильная, но спокойная любовь, не поглощающая всего человека; конечно, отчаяние его в таком случае огорчило бы ее, и только. Но она знала, что некоторые люди так созданы, что любовь заполняет всю их жизнь, не оставляя в ней места ни для чего другого, и что для таких людей единственный путь к счастью – это обладание любимой женщиной.
Рекс не был монахом, но он никогда ни об одной женщине не говорил с любовью, кроме Доры. Джи знала его насквозь, знала его страсть к прекрасному, остроту его ума, его непоколебимое упрямство. Эти три свойства соединились в его любви к Доре.
– Я хочу иметь лучшее или ничего, – мрачно сказал он как-то Джи.
Это она посоветовала ему поехать в Мадрид; она угадала, что у него есть эта мысль, и, насколько могла, облегчила ему ее исполнение.