Миндаль цветет

– Ну, что вы скажете? – поощрительно улыбнулся он.
Они оба рассмеялись; Дора наклонилась и поцеловала его.
– Еще и еще, – лениво говорил он, смотря на нее своими блестящими золотыми глазами; он обвил рукой ее шею и глубоко запустил пальцы в ее мягкие волосы. – О, какое вы восхитительное создание, Дора!
– О небо, как вы очаровательны, Пан! – весело передразнила его Дора.
Она выпрямилась, упираясь одной рукой в землю, а другой лаская его плечо. Он наклонился и поцеловал ее руку, и внезапно эта склоненная черная голова пробудила в ней нежность. Она положила его голову к себе на грудь и стала целовать его волосы.
Около них рос боярышник, бросая тень как раз на то место, где они сидели; густая синева неба сквозила сквозь ветви, где-то пела птичка, пчела летела со своей ношей и своим жужжанием придавала деревенскую прелесть и покой солнечному полудню.
Дора лениво смотрела на вереск, местами уже выжженный солнцем. В стороне стояли деревья, резко выделяясь на фоне неба. Издали донесся свист паровоза, и этот долетевший к ним одинокий звук еще больше подчеркнул их обособленность от всего мира, еще больше скрепил их близость. Невдалеке в тени стоял автомобиль, являвшийся тоже эмблемой их близости. В нем они уехали из ресторана в ту памятную ночь, когда им казалось, что звезды светят прямо в их души.
Доре этот момент показался самым подходящим, чтобы поговорить о будущем.
Она тихо и вполне естественно спросила:
– Пан, дорогой мой, где мы будем жить? Здесь или где-нибудь за границей?
Он ничем не выразил своего неудовольствия, хотя в душе был раздражен этим вопросом, в котором слышалось ему как бы насилие с ее стороны над его волей.
Он немного отодвинулся под предлогом достать из кармана портсигар.
– А где бы вы хотели жить? – беззаботно спросил он.
– Возле вас везде будет рай, – шутливо сказала она; но в его движении и в тоне голоса ей почудилось что-то такое, отчего как бы тень опустилась на ее сердце. Она почувствовала, что Пан «ушел» от нее, хотя она еще не могла понять, отчего это случилось.
Немного стыдливо она сказала:
– Я… я предполагаю, что в конце концов нам придется где-нибудь основаться.
Пан рассмеялся:
– Я должен сказать, что вы оптимистка, моя дорогая.
Глаза его сузились, как всегда в минуты раздражения. Ему показалось, что папироса его потухла, он бросил ее, и от нее загорелся вереск; он вспыхнул маленьким язычком аметистового пламени и тотчас погас.
– Вы сами не очень ободряете меня, – сказала Дора; в ее голосе слышалась нервность.
Вместо ответа он притянул ее к себе и прижался щекой к ее щеке.
– Нет, вы правы. Я говорю иногда гадкие вещи. Я это знаю. Я заслуживаю того, чтобы вы меня ненавидели, но я люблю, люблю, люблю вас! Слышите?
Как могла она не слышать и не быть порабощенной этими словами, которые она любила слушать больше всего на свете?
Пан заставил ее опять лечь в вереск, а сам повернулся к ней боком и стал смотреть на нее.
Она улыбалась ему из-под опущенных ресниц, бросавших тень на ее глаза, которые казались зелеными с голубым отливом.
– Откройте их широко, – скомандовал Пан. – Еще шире.
Дора стыдливо повиновалась; она раскрыла глаза, и они загорелись чисто-зеленым блеском; Пан уверял, что они зеленеют, когда она его больше любит.
– Ну, теперь хорошо? – весело спросила она. Он посмотрел на нее с беспокойством: она была еще так молода, а между тем она так манила его своими наивно-страстными глазами…
Он наклонился, обнял ее и стал целовать так неистово, что сделал ей почти больно.
Она забыла про свой вопрос, который она только что задала; мир показался ей местом, где пурпурный вереск сходится с пурпурным небом, где веет теплый летний ветерок с моря и где любовь – такая жгучая радость, что она граничит с страданием.
Они долго лежали так, обнявшись. Пан достал папиросу, и они стали курить ее вместе, болтая, как только умеют болтать влюбленные, смеясь над пустяками, бесконечно, беспредельно счастливые.
Вдали по дороге проезжали велосипедисты, автомобили.
 
– Кому до них дело? – заметил Пан с пренебрежением.
– Наверно, время пить чай, – сказала Дора, – дорогой мой нам надо спешить, иначе мы никак не поспеем домой к обеду.
– Кого это может беспокоить? – отозвался Пан, устремив на Дору свой жгучий взгляд. – Вас?
– О нет, нисколько, – ответила она. – Пока мы вместе, меня ничто не беспокоит, хотя бы мы никогда никуда не доехали.
Глаза Пана заблестели.
– Мне хотелось бы знать, серьезно ли думают женщины то, что говорят, – медленно сказал он.
Дора, которая в это время раскладывала корзинку с провизией, засмеялась.
– Эта женщина думает то, что говорит, – сказала она, – вы да я, вы да я, Пан…
Она подошла к нему и стала около него на колени.
– Мне кажется иногда, точно между нами и прочим миром упал занавес и мы стоим по одну сторону от него в полном, восхитительном одиночестве.
– Вы думаете, что влюбленные имеют на это право? – Он немного побледнел под загаром и остановился в нерешительности. – Считаете ли вы, что они имеют право устанавливать для самих себя законы, что они, как вы говорите, могут отгородиться от прочего мира, имеют право жить только для себя?
– Да, мне кажется, я имела в виду именно это.
Она посмотрела на него не без смущения. Ее удивляло, что Пан придает такое значение ее словам, которые были не чем иным, как обычной любовной болтовней.
Она приготовила чай, и они весело закусили.
– Пора ехать, – сказала она. – Пан, дорогой, право, нам нужно ехать!
– Почему? – спросил он.
– Как же, ангел мой, уже семь часов, а до Гарстпойнта еще далеко. И если мы едем, чтобы повидать наших, то невежливо приехать, когда все уже будут в постели.
– А что, если мы совсем не поедем? – лениво сказал он, не глядя на нее.
– Вы хотите ехать обратно? – с сомнением в голосе спросила Дора.
– Нет, поедем дальше – куда-нибудь… Проведем вместе вечер – вы да я – чудный вечер, о котором мы всегда будем помнить, когда жизнь разлучит нас. Мы могли бы сказать… – он стал искать спички и делал вид, что не может их найти. – Ах, вот они… Мы могли бы сказать Ион, что у нас случилась поломка… Конечно, если вы не хотите, то другое дело, – закончил он совершенно бесстрастным голосом.
– Я… я… это было бы чудесно, – сказала Дора, идя навстречу его желанию. – Дорогой мой, я бы очень хотела, но… но… не будет ли это иметь вид… не покажется ли это…
– Да, возможно, что и так. Это была дикая мысль. Мне казалось…
Он встал и выпрямился.
– Давайте собираться. Я возьму корзину.
Вся радость, вся «близость» пропала. Дора чувствовала себя виноватой, наказанной. Ей было стыдно.
Она подошла к нему и положила руки ему на плечи.
– О дорогой, если вам хочется… если в самом деле это ничего и вы думаете, что Ион не рассердится…
– Ей незачем знать, Прекрасная, – сказал Пан, повеселев, с блестящими глазами. – Дора, вы здесь сами говорили… Слушайте, радость моя: мы заедем по дороге в гостиницу, пообедаем, затем я уйду, переночую где-нибудь в другом месте и вернусь завтра утром к завтраку. Если Ион спросит, мы расскажем ей, а если нет – и есть тысяча шансов против одного, что она не спросит и даже не поинтересуется, – мы молча солжем ей, не скажем ничего. И мы проведем дивный вечер вдвоем. Красота моя, вы так щедры, вы самая щедрая женщина в мире.
Но, когда они опять очутились в автомобиле, спеша найти «чудное местечко», о котором слыхал Пан, она смутно почувствовала, что этот проект не совсем нравится ей.
– Вы в самом деле думаете, что это ничего, что Ион не поймет этого дурно? – отважилась она спросить, боясь опять увидеть на лице Пана недовольное выражение.
Но он весело посмотрел на нее и нежно сказал:
– Напуганное дитя. Ну хорошо, моя дорогая, мы поедем, а потом дадим Ион самый правильный отчет о нашей безгрешной поездке. Согласны?