Чудеса на седьмом этаже (СИ)

— Вообще-то, — отвечаю ему, злясь, — мне двадцать семь! — вот зачем вру, а? — И ничего мне от вашего сына не нужно! — соображаю, что возраст — фигня, а вот то, что он мне предъявляет…
— Значит так, давайте, я вам дам денег, и вы отстанете от Ярослава. Навсегда, — несет дальше ужасающую ахинею Николай.
— А давайте я вам денег дам! — вспыхиваю. — И вы на эти деньги ко врачу сходите — голову подлечить! Вы, вообще, соображаете, что несете? — ставлю руки в боки. — В отличие от вас, Ярик — нормальный, здоровый парень с правильными ориентирами по жизни. И мы с ним просто дружим, потому что вам, видимо, до него дела нет! А пацан, вон, без вас все время скучает!
— Да что вы можете знать о наших с сыном взаимоотношениях? — вдруг морщится отец Яра, словно от сильнейшей боли.
— Я? Я все знаю! Потому что он только о вас и трындит целыми днями, а вы… вы… такое… про него думаете! — я аж захлебываюсь и словами, и эмоциями.
— Да что это за дружба такая — между мальчиком и… вами? — продолжает гнуть свою линию Николай.
— Обычная! А если вас это так сильно беспокоит — что ж вы раньше не озаботились, а?
— Аня… Папа… Все в порядке? — к нам подходит мокрый Ярик и озадаченно смотрит на наши разъяренные лица.
— Да, Яр, все в порядке, — отвечаю. — Вы тут отдыхайте с папой, а я пошла. Не буду вам мешать! — и зыркаю гневно из-под очков на Николая. Подбираю парео, натягиваю шорты и майку и удаляюсь с гордо поднятой головой под слабые возражения расстроенного Ярика.
— Дебил! Придурок! Кретин! — бормочу себе под нос, а у самой слезы на глаза наворачиваются. Познакомилась, блин…
Но чем ближе подхожу к дому, тем острее осознаю, что, в общем, Николая тоже понять можно. Наверное, наша дружба с Яром и правда со стороны выглядит странной. Но как вот объяснить ему, что ребенок его чудесный от одиночества у меня спасается. И между нами никогда не было и нет никакой двусмысленной недосказанности: ну что я, не различу, когда ко мне личность противоположного пола интерес сексуального характера испытывает?
Бред. И по ходу Ярика я не скоро увижу. Если вообще увижу. А ведь привыкла к нему, оккупанту. Но в данном случае лучше пусть с папой общается. Во всех смыслах полезнее.
Вздыхаю. А день так хорошо начинался!
Настроение писать рассказ про влюбленных на балконе пропадает. Извините, ребята, сегодня мне не до роли вершителя судеб. И почему в моей жизни все не как у людей? Вечно наперекосяк.
И ведь… Вспоминаю Николая и его смешную футболку… Потом глаза. И понимаю, что он мне понравился. Очень. Видно же, что человек не без чувства юмора, без претензий и пафосных замашек и в душе, наверное, действительно «тот еще рок-н-ролльщик». Ведь классно же, что дядька в его возрасте и статусе может позволить себе выглядеть так прикольно. Я и сама такая: никогда не понимала, почему, взрослея, обязательно нужно обряжаться в бабские тряпки! Если в душе мне семнадцать!
Зря я, конечно, тему его отношений с сыном затронула — явно по больному прошлась. Ведь если бы все было плохо, разве бы Ярик его боготворил, обожал так?
Тоска.
Зачем-то лезу в папку на рабочем столе с названием: «Письма». Иногда я их перечитываю. Они обращены к парню, которого я когда-то любила. Как раз, когда мне исполнилось семнадцать. С ним вот тоже не сложилось с самого начала и стремительно покатилось под откос.
А что если все исправить?
С азартом копирую письма и формирую их в рассказ, переделывая. Вдруг, исправив прошлое на листе бумаге, я хоть немного подправлю свое настоящее. Не хочется мне, чтобы знакомство с Николаем закончилось таким образом.
Просто не хочется.
***
Анины истории
Письма
Первое
«Когда думаю о тебе — сердце сжимается. Я начинаю чувствовать странную тоску и необъяснимое беспокойство человека с нарушенной психикой. Мне кажется, что нечто очень важное проходит мимо меня, и вся моя жизнь после расставания с тобой — это жалкая попытка совершить хоть один решительный шаг.
 
Уже три лета подряд я не нахожу себе места оттого, что где-то поблизости есть ты. Да, ты приезжаешь и вновь переворачиваешь всю мою почти упорядоченную жизнь с ног на голову. Господи, ты уже давным-давно отвел мне в своем сердце скромную роль приятельницы, которую нужно по приезде в родной город навестить, отдав тем самым дань романтическому прошлому. Конечно, когда-то, в другой, уже нереальной жизни, я была оправданием твоего существования. Но та пьеса закончилась, на сцене идет новая, где мне кто-то по ошибке или из насмешки отдал твою роль — роль страдающей от неразделенной любви героини.
Какая чушь! Прости, что смею писать подобное. Я не имею такого права, но все-таки пишу, потому что ты — единственная доступная мне мечта, остальные мне не по силам. В моей жизни осталось так мало романтики, что любое, самое мимолетное общение с тобой, уже спасение, пускай и на короткое время.
Я пишу от отчаяния.
Раньше ты искал встреч со мной, в каждой увиденной девушке надеясь найти меня. Теперь я, безошибочно различая тебя издалека в толпе, понимаю, что ты меня не замечаешь, не видишь. Если бы ты только знал, сколько раз ты проходил рядом со мной, почти обдавая меня своим парфюмом, и не чувствовал моего присутствия, не слышал учащенного биения моего сердца, не видел моей заблудившейся в пустоте улыбки.
«Почему же ты с другим?» — спросишь ты. Потому что боюсь. Боюсь остаться одна. Вот и цепляюсь за сложившиеся отношения с человеком, который всем меня представляет как свою будущую жену. Ведь ты приехал и уехал, а я по-прежнему здесь. Да и нужна ли я тебе? Знаешь, как глупо сидеть и тщательно продумывать то, что я тебе скажу по телефону, ловить мгновения, когда можно увидеться с тобой… Ненавижу это, но поделать с собой ничего не могу.
А ты мне не звонишь.
Уезжай поскорее и оставь мою больную душу в покое, освободи мое израненное бесплодными мечтами воображение!
В свое время я причинила тебе много боли и страданий, но ты мне уже отомстил. Поверь, нет ничего хуже на свете, чем быть развенчанным идолом».
Второе
«Перед тобой то самое письмо, которое я тебе обещала когда-нибудь отослать. Если, прочитав его, ты захочешь остаться тем, к кому обращен монолог, то оно по-прежнему останется письмом. Если же тебе все равно, то считай, я тебе прислала рассказ.
Кто-то из известных сказал, что события — это не документальные факты, не то, что имело место быть на самом деле, а то, что спустя какое-то время останется в памяти, то, что чувствуешь при попытке воспроизвести произошедшее, то, что останется на бумаге, то, что воспримет потом прочитавший написанное. Конечно, это не цитата, а ее вольное воспроизведение, а доказательством пусть служит монолог Ники, изучающей узоры на потолке…
Я рисую картину. Некоторые используют в качестве инструмента краски, карандаши, чернила, тушь, угольные стержни и даже собственные испражнения. Все зависит от мастера, от творца, от его видения. Я могу воспользоваться одним инструментом — словом, поэтому буду рисовать сочетанием букв и звуков. Эту картину, твой портрет, я дарю тебе.
Темные, взъерошенные волосы, зеленые… Зеленые? Нет, карие. Да, должны быть карими глаза. Черт побери, оказывается, я никогда внимательно не смотрела в твои глаза, потому что не помню или не знаю, какого они цвета. Наверное, боялась. Прости меня. При следующей нашей встрече, а она обязательно будет, иначе нельзя, иначе прощай, мечта, я изучу их с усердием дотошного исследователя.
 
Я отвлеклась. Продолжаю.
Упрямая лента сердитых губ, но в уголках притаилась улыбка. Ты не поверишь. Посмотри сам. Уголки твоих губ приподняты вверх в любом, даже самом депрессивном настроении, а значит, тебе больше нравится смеяться, чем тосковать… Но я знаю, какими могут быть твои губы еще. Мягкими, нежными, сексуальными, возбуждающе-волнующими, податливыми, умопомрачительными, влажно-теплыми… И самое важное — моими.