Очерки Фонтанки. Из истории петербургской культуры

Премьера оперы «Жизнь за царя» состоялась в Санкт-Петербургском Большом театре 27 ноября 1836 года с участием великого русского певца и создателя самобытной вокальной школы Осипа Афанасьевича Петрова в партии Ивана Сусанина и замечательной русской певицы Анны Яковлевны Воробьевой в партии Вани…
Сохранились воспоминания Анны Яковлевны Воробьевой: «Наконец настало первое представление. Как прошла первый раз опера и какой имела успех – ни один из участвовавших не мог в тот день дать ясного отчета. Все мы взволнованы, все робеем и за себя, и за оперу, все, как в тумане… слышим, что кому-то и за что-то аплодируют, кого-то публика вызывает, и по окончании спектакля все, как во сне; только после второго представления мы поняли, что опера имела блестящий успех».
В. Ф. Одоевский написал в ноябре – декабре 1836 года: «С оперою Глинки является то, что давно ищут и не находят в Европе – новая стихия в искусстве, и начинается в его истории новый период: период русской музыки. Такой подвиг, скажем, положа руку на сердце, есть дело не только таланта, но гения» [179].
Французский журналист Анри Мериме напечатал в марте 1844 года цикл статей «Год в России, – письма из Москвы». Там имеются строки об опере «Жизнь за царя»: «„Жизнь за царя“ г. Глинки отличается чрезвычайной оригинальностью… Это такой правдивый итог всего, что Россия выстрадала и излила в песне; в этой музыке слышится такое полное выражение русской ненависти и любви, горя и радости, полного мрака и сияющей зари. Это сперва такая горькая жалоба, потом гимн искупления такой гордый и торжествующий, что каждый крестьянин, перенесенный из своей избы в театр, был бы тронут до глубины сердца. Это более чем опера, это национальная эпопея, это лирическая драма, возведенная на благородную высоту своего первоначального назначения, когда она была не легкомысленной забавой, а обрядом патриотическим и религиозным. Хотя я и иностранец, но я всегда присутствую на этих спектаклях с живыми и сочувственными переживаниями» [180].
Закончить наш рассказ об этой опере мы хотим у дома на Большой Морской улице близ Почтамта, где через несколько дней после премьеры оперы «Жизнь за царя» восторженный почитатель Глинки Александр Всеволодович Всеволожский и его брат Никита устроили чествование Глинки. В нем приняли участие Виельгорский, Вяземский, Жуковский, Пушкин.
Под всеобщие аплодисменты друзья композитора по очереди произносили стихи, составившие «Шуточный канон», посвященный этому знаменательному событию.
Первым приветствовал Глинку Михаил Юрьевич Виельгорский:
 
 
Пой в восторге русский хор,
 
Вышла новая новинка.
 
Веселися, Русь! наш Глинка —
 
Уж не глинка, а фарфор!
 
 
За ним встал П. А. Вяземский:
 
 
За прекрасную новинку
 
Славить будет глас молвы
 
Нашего Орфея – Глинку
 
От Неглинной до Невы.
 
 
За Вяземским поднялся Жуковский:
 
 
В честь столь славныя новинки
 
Грянь, труба и барабан,
 
Выпьем за здоровье Глинки
 
Мы глинтвеину стакан!
 
 
Заключительную строфу прочитал Пушкин:
 
 
Слушая сию новинку,
 
Зависть, злобой омрачась,
 
Пусть скрежещет, но уж Глинку
 
Затоптать не может в грязь.
 
 
В. Ф. Одоевский положил «Канон» на музыку и опубликовал его [с. 169].
Таким образом, у 1836 года получился прекрасный музыкальный финал. Но было и прекрасное начало: в зале Энгельгардта состоялось первое исполнение Девятой симфонии Бетховена. На одной из репетиций присутствовал Глинка.
 
Об этом рассказал автор трудов о Бетховене Василий Ленц: «Мы сидели на ступенях около окон зала Энгельгардта, выходящих на Невский проспект. После аллегро Глинка сказал: „Сядем ниже, так будет пристойнее“, и он сел на зеленое сукно, которым были покрыты ступени… Во время скерцо Глинка воскликнул, закрыв лицо руками: „С этим ничто не может сравниться! О! Это невозможно!“. Он плакал. Я понял, что большего артиста я бы не мог иметь подле себя».
А вот как его встретили дома после концерта: «Я был так встревожен сильным впечатлением, произведенным этой непостижимо превосходной симфонией, что когда приехал домой, то Марья Петровна спросила меня с видом участия: „Что с тобою, Michel? “ – „Бетховен“, – отвечал я. „Что же он тебе сделал?“ – продолжала она, и я должен был объяснить ей, что слышал превосходную музыку; она была плохая музыкантша» [с. 65].
Упомянув события в зале Энгельгардтов, необходимо рассказать об этом роде.
Энгельгардты – дворянский и баронский род. Легендарный основатель рода Энгельгардтов – Карл Бернард (1159–1230), рыцарь 3-го Крестового похода за освобождение Гроба Господня, получивший фамилию Энгельгардт, что в переводе означает «Ангел-хранитель», за спасение жизни французского короля Филиппа II Августа при осаде Акры. Российская ветвь этого рода происходит из Швейцарии, где Генрих Энгельгардт упоминается в 1383–1390 годах как гражданин и член Городского совета в Цюрихе. Первым из Энгельгардтов поступил в русское подданство служивший раньше в польских войсках Вернер Энгельгардт, принявший православие с именем Еремея и умерший до 1672 года. Семья Энгельгардтов была очень близка М. И. Глинке, да и не только ему одному, а и всем его родным. В конце 1817 года 13-летний М. И. Глинка вместе с матерью и сестрой в сопровождении старшего брата его матери Афанасия Андреевича Глинки въехали в Петербург. Путь их лежал по Московскому проспекту, Загородному, Владимирскому до Невского, по Невскому до Знаменской (ныне – Восстания) улицы, к роскошному особняку, который, к сожалению, не сохранился, и даже места, где он находился, сейчас определить не удается. Этот особняк принадлежал генералу Василию Васильевичу Энгельгардту, чья мать, Елена Александровна, приходилась родной сестрой Григорию Александровичу Потемкину-Таврическому. В комментариях к «Запискам» М. И. Глинки сказано, что Иван Николаевич, отец Михаила Ивановича, управлял смоленскими имениями генерала.
В том же доме жил со своей семьей и младший брат матери Глинки, Иван Андреевич. В некоторых источниках как раз его и называют управляющим смоленскими имениями Энгельгардта. Но в любом случае эти две семьи связывали теплые дружеские и деловые отношения.
«В последний год курса, около зимы с 1821 на 22 гг., – пишет Глинка в своих „Записках“, – приехал в Петербург дядя Афанасий Андреевич; я воспользовался неважным расстройством здоровья, чтобы на время переехать к нему. Жили мы в доме генерала Василия Васильевича Энгельгардта… Он благоволил ко мне, и впоследствии я сохранил дружеские отношения к его сыновьям и их семействам».
Особенно теплые отношения уже после окончания Пансиона сложились у Глинки с семейством Павла Васильевича Энгельгардта, младшего сына Василия Васильевича, с 1832 года – гвардии полковника в отставке.
О Павле Васильевиче говорить трудно: ведь это именно у него в крепостной зависимости был замечательный украинский поэт, незаурядный художник и революционный деятель Тарас Григорьевич Шевченко. Недаром лучшие люди из дворянской среды тогда очень решительно выступали за отмену крепостного права. Что же касается Шевченко, то вот что он пишет в автобиографии: «В 1832 году мне исполнилось восемнадцать лет, и так как надежды моего помещика на мою лакейскую расторопность не оправдались, то он, вняв неотступной моей просьбе, законтрактовал меня на четыре года разных живописных дел цеховому мастеру некоему Ширяеву в Санкт-Петербурге».