Очерки Фонтанки. Из истории петербургской культуры

 
 
…Где б ни был я: в огне ли смертной битвы,
 
При мирных ли брегах родимого ручья,
 
Святому братству верен я.
 
И пусть (услышит ли судьба мои молитвы?)
 
Пусть будут счастливы все, все твои друзья!
 
 
«Разлука», 1817.
 
Удивительна судьба Кюхельбекера, созданного, по меткому выражению Баратынского, «для любви к славе и для несчастия».
Вот такие замечательные учителя преподавали М. И. Глинке основные предметы. А что с музыкой? В своих «Записках» он пишет, что в мезонине того же дома, куда поместил его отец, нашлось место и для фортепиано. По установившимся правилам, родителям воспитанников разрешалось брать учителей «игры на фортепьянах». «По приезде в Петербург, – писал Глинка в своих «Записках», – я учился играть на фортепиано у знаменитого Фильда и, к сожалению, взял у него только три урока, ибо он уехал в Москву».
Другие два учителя не удовлетворили Глинку, и он пишет, что «взял в учителя Карла Мейера, который со временем сделался моим приятелем; он более других содействовал развитию моего музыкального таланта… На скрипке шло не так удачно. Хотя учитель мой, первый концертист Бём, играл верно и отчетливо, однако не имел дара передавать другим своих знаний… Несмотря на то что я мало успевал, я уже мог играть в оркестре дяди. В 1819, 1820 и 1821 годах во время вакаций я посещал родителей. Оркестр дяди усовершенствовался и увеличился несколькими мальчиками, которых отец отдал учиться, чтобы иметь собственную музыку» [с. 15].
Здесь самое время оглянуться в раннее детство Михаила Ивановича Глинки. Село Новоспасское было для него родовым имением. Здесь он родился, здесь прошло его детство, сюда приезжал он после долгих путешествий.
О появлении на свет в семье капитана в отставке Ивана Николаевича Глинки сына Михаила 20 мая 1804 года оповестил колокол. И колокольный звон привлекал Глинку с раннего детства. Вот еще выдержка из его «Записок»: «Музыкальная способность выражалась в это время [речь идет о возрасте до шести лет] страстию к колокольному звону (трезвону); я жадно вслушивался в эти резкие звуки и умел на двух медных тазах ловко подражать звонарям. В случае болезни приносили малые колокола в комнаты для моей забавы». К 8 годам он «с прежнею жадностию вслушивался в колокольный звон, отличал перезвон каждой церкви и усердно подражал ему на медных тазах», но расценивает он это почему-то, как еще недостаточно развитое музыкальное чувство, остававшееся «в неразвитом и грубом состоянии».
Новоспасское – одно из живописных мест среднерусской равнины, окруженное в годы рождения Глинки лесами. Шум леса, пение птиц и колокольный звон – вот что составляло звуковой фон его детства. Ведь звуки – это одна из врожденных форм контакта человека с внешним миром. Таких форм много, и у разных людей они находятся в разных соотношениях. А маленький Глинка к звукам был особенно чуток. По рассказу матери, после первого крика новорожденного под самым окном ее спальни, в густом дереве, раздался звонкий голос соловья. Впоследствии, когда его отец бывал недоволен тем, что Михаил оставил службу и занимается музыкой, он часто говаривал: «Недаром соловей запел у окна при его рождении, вот и вышел скоморох». А было еще и пение няни, и оркестр дяди…
В восьми верстах от Новоспасского находилось село Шмаково, принадлежавшее старшему брату и опекуну его матери, Афанасию Андреевичу Глинке (родители Глинки были родственниками и еще до супружества носили одну фамилию). У Афанасия Андреевича был замечательный крепостной оркестр, который приглашался всегда, когда в доме собиралось много гостей. «Музыканты оставались несколько дней, – вспоминал Глинка, – и когда танцы за отъездом гостей прекращались, играли, бывало, разные пьесы… Когда играли для танцев… я брал в руки скрипку или маленькую флейту (piccolo) и подделывался под оркестр… Во время ужина обыкновенно играли русские песни… – эти грустно-нежные, но вполне доступные для меня звуки мне чрезвычайно нравились и, может быть, эти песни, слышанные мною в ребячестве, были первою причиною того, что впоследствии я стал разрабатывать народную русскую музыку» [с. 10].
 
Усадебный дом в селе Новоспасском
Когда Афанасий Андреевич приехал в Петербург и поселился на Знаменской в доме Энгельгардта, то Глинка из пансиона переехал жить к нему. В пансионе же он в последний год почти и не бывал. Да и сам Благородный пансион, ставший к тому времени Благородным пансионом при Петербургском университете в связи с преобразованием Главного педагогического института в университет, переехал с Фонтанки в Роты Семеновского полка.
В первые годы обучения Глинка получал на экзаменах похвальные листы и другие награды. Из пансиона он был выпущен вторым, однако сам он в «Записках» признает, что получилось это «отчасти за прежние заслуги, отчасти от ловких моих уверток», в последние годы ученичества его все больше и больше захватывала музыка.
Интересные воспоминания о музыкальных занятиях Глинки приводит его соученик по Благородному пансиону Николай Александрович Мельгунов: «В пансионе он постоянно занимался музыкой, на скрипке у Бёма, на фортепиано у Майера… В это время, когда два знаменитых артиста посвящали его во все таинства исполнения, он… в длинные зимние ночи, в летние петербургские сумерки, так памятные каждому, кто хотя раз наслаждался их вдохновительной, полярной поэзией, и тогда, после сухих репетиций… он предавался полету свободной импровизации, отдыхая за нею от головоломных занятий, от забот ученических. В этих звуках, дрожащих восторгом, высказывал он и свои детские мечты, и свою томную грусть, и свои живые радости. Если бы кто видел его, сидящего в летнюю лунную ночь у окна с географией Арсеньева или с любимым Кювье в руках, если б видел, как он сводит глаза с книги на месяц, с месяца на книгу, тот верно бы сказал: „Это прилежный, рачительный ученик, но науки – не его назначение, он рожден быть художником“» [168].
Глинка очень высоко ценил своего учителя музыки Карла Мейера, но никогда не забывал впечатления, оставшегося у него от игры Фильда. «Хотя я слышал его много раз, – писал он в своих «Записках», – но до сих пор помню его сильную, мягкую и отчетливую игру. Казалось, что не он ударял по клавишам, а сами пальцы падали на них, подобно крупным каплям дождя, и рассыпались жемчугом по бархату…».
Что же касается самого Карла Мейера, то это – пианист, композитор и педагог. В начале 1800-х годов он переселился в Россию, где учился у Фильда. В 1819–1845 годах его отец – капельмейстер оркестра графа Шереметева. В 1844 году он вместе с издателем журнала «Нувеллист» М. И. Бернардом добился разрешения учредить в Петербурге Консерваторию. Но эта идея потерпела крах – время ее еще не пришло, да и нужна была личность, равная А. Г. Рубинштейну.
Карл Мейер
Карл Мейер много концертировал в Петербурге, часто играя и свои произведения. Вот что писал о его выступлении В. Ф. Одоевский: «…Мы слышали новый концерт нашего отличного фортепианиста г. Карла Мейера; это произведение поразило нас своим счастливым мотивом; об отделке и говорить нечего: блистательные, полувоздушные пассажи, искусное употребление оркестра – ко всему этому давно уже приучил нас г. Мейер» [169]. Или еще: «Карл Мейер, как человек с талантом прочным, остепенившимся, не увлекается мимолетными требованиями музыкальной моды; он уверен, с чем нельзя не согласиться, что и в музыке, как она есть, еще много неисчерпанных источников, еще много тайн непостигнутых, много действительных трудностей, преодолимых не одними пальцами, но и глубоким чувством» [170].