Очерки Фонтанки. Из истории петербургской культуры

Именно запискам Вигеля обязаны мы рассказу о том, как, разлегшись на длинном столе, стоявшем под окном, Пушкин написал оду «Вольность». В воспоминаниях дочери Петра Павловича Каверина высказывается предположение, что «поводом к сочинению оды “Вольность” послужил разговор поэта с Кавериным: проезжая с ним ночью на извозчике мимо Инженерного замка, – может быть на Фонтанку, к Тургеневым, – Пушкин вызвался написать стихи на это мрачное здание…» [98]. Это было в декабре 1817 года.
Братья Тургеневы знали Пушкина еще ребенком в Москве, общаясь с Сергеем Львовичем и Василием Львовичем Пушкиными. Именно по совету Александра Ивановича Пушкин был определен в Царскосельский лицей. Он часто посещал лицеиста и следил за его развивающимся литературным талантом. По окончании лицея Пушкин постоянно общался с братьями в кругу «Арзамаса», у общих знакомых, в литературных кругах, просто у них в доме. В переписке Александра и Николая Тургеневых с братом Сергеем, находившимся за границей, содержатся многочисленные упоминания о Пушкине. «Мне опять пишут о Пушкине, как о развертывающемся таланте, – записывает тот в свой дневник 1 декабря 1817 года. – Ах, да поспешат ему вдохнуть либеральность и вместо оплакиваний самого себя пусть первая его песнь будет: СВОБОДЕ» [99].
Именно ода «Вольность», долгие годы не печатавшаяся, носила в устной традиции и другое название – «Ода Свободе».
«1817–1820 гг. имеют в русской истории особую, ни с чем не сравнимую физиономию, – пишет Ю. М. Лотман. – Счастливое окончание войн с Наполеоном разбудило в обществе чувство собственной силы. Право на общественную активность казалось достигнутым бесповоротно. Молодые люди полны были жажды деятельности и веры в ее возможность в России. Конфликт на этом пути с правительством и “стариками” уже вырисовывался» [100].
Нравственный идеал Союза благоденствия, тайной политической организации, был окрашен в тона героического аскетизма. Истинный гражданин мыслился как суровый герой, отказавшийся ради общего блага от счастья, веселья, дружеских пиров.
Однако просвещение XVIII века создало и иную концепцию Свободы. Свободный человек – это человек кипящих страстей, раскрепощенных внутренних сил, имеющий дерзость желать и добиваться желаемого, поэт и любовник. И Пушкин был глубоко связан с культурой Просвещения XVIII века. Почти одновременно с одой «Вольность» он пишет мадригал Е. И. Голицыной – своего рода манифест таких взглядов.
 
 
Краев чужих неопытный любитель
 
И своего всегдашний обвинитель,
 
Я говорил: в отечестве моем
 
Где верный ум, где гений мы найдем?
 
Где гражданин с душою благородной,
 
Возвышенной и пламенно свободной?
 
Где женщина – не с хладной красотой,
 
Но с пламенной, пленительной, живой?
 
Где разговор найду непринужденный,
 
Блистательный, веселый, просвещенный?
 
С кем можно быть не хладным, не пустым?
 
Отечество почти я ненавидел —
 
Но я вчера Голицыну увидел
 
И примирен с отечеством моим [101].
 
 
Это – осознанная программа, а не просто уступка темпераменту.
Голицына жила на Миллионной улице, в доме № 30. Она была человеком, близким кругу «Арзамаса». Посылая ей оду «Вольность», Пушкин сопровождает ее следующим обращением:
 
 
Простой воспитанник природы,
 
Так я, бывало, воспевал
 
Мечту прекрасную свободы
 
И ею сладостно дышал.
 
Но вас я вижу, вам внимаю,
 
И что же? слабый человек!..
 
Свободу потеряв навек,
 
Неволю сердцем обожаю [102].
 
 
Сам факт того, что Пушкин послал Голицыной эту оду и тем более посвящение, говорит об огромном его уважении к адресату как личности и тем высоким духовным интересам, в сфере которых она жила.
 
Пушкин познакомился с ней в доме Карамзиных. 24 декабря 1817 года Карамзин пишет о нем Вяземскому: «Он у нас в доме смертельно влюбился в Пифию Голицыну и теперь уже проводит у нее вечера: лжет от любви, сердится от любви, только еще не пишет от любви» [103]. О приведенных выше стихах Пушкина он, видимо, еще не знает, а критические высказывания Голицыной по поводу «Истории государства Российского» его слегка уязвляют. Впоследствии Пушкин об ее отрицательных суждениях упомянет уже иронически в «Отрывках из писем, мыслях и замечаниях» [104].
Евдокия (или Авдотья) Ивановна была дочерью генерала И. М. Измайлова и А. Б. Юсуповой, родной сестры знаменитого знатока искусств, коллекционера и мецената Николая Борисовича Юсупова, общавшегося с Бомарше, Вольтером, Байроном. Пушкин ребенком жил с родителями в доме Юсупова, в Москве. Впоследствии вместе с Соболевским он посетил Юсупова в его загородном дворце в Архангельском, после чего написал послание «К вельможе», которое Белинский охарактеризовал как «высшей степени художественное постижение и изображение целой эпохи в лице одного из замечательнейших ее представителей» [105].
 
 
…Ступив за твой порог,
 
Я вдруг переношусь во дни Екатерины.
 
Книгохранилище, кумиры и картины,
 
И стройные сады свидетельствуют мне,
 
Что благосклонствуешь ты музам в тишине,
 
Что ими в праздности ты дышишь благородной.
 
 
«К вельможе», 1830.
 
Пушкин. Автопортрет. Вторая половина 1810-х годов
Евдокия Ивановна, рано потерявшая родителей, воспитывалась в доме сенатора Измайлова, другого своего дяди, где получила прекрасное образование. Сенатор руководил всеми строительными работами в Кремле и реставрацией памятников московской старины. И, естественно, интерес к искусству, старине и истории России сохранился у нее на всю жизнь.
Судя по сохранившимся портретам, она была очень хороша собой, и, когда ее начали вывозить в свет, она привлекала внимание и своей красотой, и образованностью. По настоянию императора Павла ее выдали замуж за князя Сергея Михайловича Голицына. Но жизнь с ним не сложилась, и княгиня уехала из Москвы в Петербург [106].
«Дом ее на Большой Миллионной был артистически украшен кистью и резцом лучших из современных русских художников, – пишет П. А. Вяземский. – Тут не было ничего из роскошных принадлежностей и прихотей своенравной и скороизменчивой моды. Во всем отражалось что-то изящное и строгое. По вечерам немногочисленное, но избранное общество собиралось в этом салоне – хотелось бы сказать – в этой храмине, тем более что и хозяйку можно было признать жрицею какого-то чистого и высокого служения. Вся постановка ее, вообще туалет ее, более живописный, нежели подчиненный современному образцу, все это придавало ей и кружку, у нее собиравшемуся, что-то, не скажу таинственное, но и не обыденное, не завсегдашнее. Можно было бы думать, что тут собирались не просто гости, а и посвященные» [107].