В памят(и/ь) фидейи. Книга первая
– Элисон, – позвала Асли. Я обернулась к ней, рядом стояла Дарья, держа в руках что-то сверкающее в неожиданно багряном свете лихорадочного огня.
– Вам удалось? – прошептала я.
– И даже чуть больше, – широко улыбнулась Джил, и на ее бескровных щеках вновь загорелось зеленое сусальное золото.
– Держи. – Дарья протянула тоненькую цепочку с подвеской в виде бледного солнца. – Я его чуть уменьшила и добавила цепь.
– Спасибо, – дрожащими безвольными пальцами я приняла ее.
– Я ужасно хочу спать, – Асли зевнула, подняла со столика ту самую бронзовую статуэтку в виде черного ворона и уже было поплелась к себе, когда я ее окликнула:
– Ты что, забрала это с собой? – усмехнулась я.
– Да, это мой военный трофей. Джилл вон тоже что-то нашла.
– Кажется, это клык, – важно продемонстрировала та плавно изогнутую кость.
– Чей? Степного мамонта?
– Очень смешно. – состроила Джилл глумливую гримасу. – Но я выясню.
Надо мной возвышался тяжелый балдахин, накрыта я была теплым пуховым одеялом и лежала на кровати со льняным бельем. В моих покоях Фидэ-холла неспокойно было тихо. Жутко. И одиноко. Думала о маме, вспомнила те счастливые моменты, которые мы испытали вместе. Я не проводила с ней много времени. Уехала сразу после окончания школы. Не подарила ей внуков, о которых она так мечтала. Она не стала мамой невесты. Я виновата в том, что хотела жить своей жизнью? Полагаю, что нет, но отчего же на душе так гадко? Терять близкого не больно. Больнее всего отчетливо осознавать, что в былое время пережитое человеческое счастье больше не повторится. Тяжелее всего безоговорочно принять факт, что тот, кто улыбался, готовил праздничные ужины, ухаживал за садом, водил меня в школу, ждал дома, уже никогда этого не сделает. Не познает что-то новое. Рыдания сотрясали, я задыхалась, хотела кричать. Прикрывая глаза, видела ее образ. На прикроватной тумбе покоился мобильный. Стоило взять его в руки, как экран загорелся и оповестил, что я едва не пропустила похороны, которые должны состояться через пару часов. Связи, естественно, не было,
– Клеменс! – завопила я, поднимаясь с кровати. – Клеменс!
Она не отзывалась. Клеменс тоже потеряла свою мать в более раннем возрасте и более жестко. Об этом я вспомнила лишь тогда, когда тоска моей необратимой утраты вновь сдавила сердце. Болью называть это по-прежнему решительно неверно.
– Как? Как вернуть ее? Обратить время вспять? Не знаю… Хоть что-нибудь…
Пыталась найти вещи, собраться, но рухнула. Сокрушалась, била пол, кричала, звала Асли, Клеменс, Джилл. Никто не откликнулся. Разве не злая шутка от нашего сознания, что былое счастье ранит, а нужные, важные вещи так безбожно забываются? Некоторые вертятся на языке, дразня своей досягаемостью, но никак не приобретают ни словесную форму, ни осязаемый облик. Это нечестно. Несправедливо. Наверное, это называется «сраженная горем». Стоило позвонить отцу, узнать, как он, услышать его голос. Вместо это я нелепо думала лишь о дневниках Ивет. Такая необычно сильная фидейя доподлинно должна была знать, как возвратить человека к жизни. Ведь все не могло закончиться сейчас. Так рано. Так скоро. Так глупо. Ведь правда?
И вновь клапан резко замкнулся. Безотрадные слезы прекратились слишком неожиданно, будто и правда кто-то перекрыл кран. Я потерла глаза, размазала по лицу слезы и сопли. Подсохнув, они неприятно стянули кожу. На письменном столе лежал тот самый камень, который мы украли у итейе. Я все же нашла в себе силы дойти до гардеробной, подобрать первые попавшиеся вещи, которые выглядели более-менее современно, притом избегая смотреть на себя в зеркало. Далеко не по той причине, что не хотелось лицезреть отражения, скорее, боялась вновь увидеть ту меня, что внушала ужас своим белоснежным облачением и мертвым взглядом.
Спустившись в гостиную, застала там только Дарью.
– Как они? – выпалила я.
– Потрепаны, но в порядке, – неспешно обернувшись, она ласково и снисходительно улыбнулась. – А ты?
– В порядке, – не слишком убедительно заявила я. – Мне нужно идти. Я… Я вернусь, – показала Дарье камень.
– Хорошо, – не отпуская скорбную натянутую улыбку, ответила она. – Удачи.
XXXVI
Виды родного Фишгарда наталкивали на соображения о его прошлом. Каким он был всего полвека назад? А ведь я отчетливо могу представить, но если воспоминания Клеменс отдавали нуаром, то эти больше походят на «Оклахома!». Должно быть, слишком поздно осознавать, что впервые встретилась с Клеменс задолго до нашего знакомства. Сказать вернее, то был исключительный случай, ведь Розмерте – предшественнице Клеменс – одной из немногих фидей посчастливилось узнать ту, кто следующей примет ее дар.
Правда, «посчастливилось» – едва ли верное слово. Перед глазами часто встает образ, мимолетное видение.
Это был один из тех дней, которые женщины преклонного возраста ожидают больше, чем дети ждут дней рождения. Тогда меня звали Розмерта, ко мне приехала любимая и единственная внучка, дочь единственного сына – яркий лучик в моей жизни. Мы сидели на террасе скромного дома в Фишгарде на отшибе Уэльса, куда я перебралась после смерти мужа. В те годы все отчаянно рвались в большой город за прогрессом. Одни уезжали в Англию, другие в Америку, третьи в Европу. Я же хотела спокойствия и уединения.
Помнится, как Мэри ловила мой взгляд и спрашивала, о чем я думаю. Конечно, детям не полагается знать, о чем мыслят старики, поэтому я отвечала просто: говорила, что думаю о ней, красавице. Позже приходилось сочинять другие отговорки, ведь Мэри становилась старше и уже верила, что может быть центром мира, все меньше и меньше.
В тот самый день Мэри сидела ко мне спиной, а шершавые руки, кожа на которых сморщилась от старости, плели из ее шелковистых волос несложные косы. Ее смуглое, пышущее здоровьем личико всегда напоминало о днях моей молодости. Я знала, что она не любит собранные волосы, но терпит ради меня. Для меня же это был единственный способ касаться ее достаточно долго. Я старалась запомнить все, что только могла: от атласа кожи до запаха шампуня. Ее русые волосы тогда были особенно яркими и отдавали медной рыжиной.
Палящее фишгардское солнце, бывало, нещадно, иногда совсем уж коварно, ведь даже не в самый жаркий из летних дней грозилось оставить на коже колючие ожоги, поэтому большую часть дня мы провели дома и лишь под вечер выбрались на улицу. Когда Мэри попросила мороженое, я не смогла ей отказать, хоть и ближайший магазин находился отнюдь не близко, нужно выезжать в центр города, пешком туда точно не добраться. Тогда я вышла на трассу, чтобы поймать попутку (автобусы ходили крайне редко). Машина нашлась очень быстро. За рулем сидела невероятной красоты рыжеволосая женщина с ясными глазами и открытым, приветливым лицом.
– Мэм, куда вам нужно?
– В CK's, милая. Подкинешь?
– Конечно! Садитесь, – метнула она и улыбнулась, щурясь от закатного солнца.
– Я Клеменс. Как могу называть вас?
– Розмерта, – представилась я. – Можно просто Роуз.
– Мы успеем? Время-то… – спохватилась я, когда уже села на пассажирское кресло.
Местные магазины закрывались довольно рано по лондонским меркам, но CK's супермаркет работал до девяти вечера. Так или иначе, все равно могли не поспеть, ведь случалось, что магазин закрывался раньше лишь потому, что сотрудники устали от работы.
– Успеем, обязательно. Только что вам понадобилось в магазине в семь часов вечера?
– Моя внучка захотела мороженого.
– Да, день, как обычно, был очень жаркий. Полагаю, она совсем малышка, раз не поехала сама?
Как обычно.
Фишгард не славился высокими температурами, подобные фразы всегда выдавали приезжих, однако сложно понять, что туристам понадобилось в самом нетуристическом городе Уэльса.