Я вам что, Пушкин? Том 1 (СИ)

— Я же говорила вам, я ГО-ВО-РИ-ЛА! — Саёри указывала на меня с такой гордостью, с которой «Ледяная Глыба» Стив Остин носил свой пояс чемпиона WWF, — С ним не соскучишься!
— Вынуждена признать, что это правда, — согласилась Моника, — полагаю, что экспромт Гару создал нам превосходный повод для еще одного Творческого Совета Дня от Моники!
Она медленно, не торопясь, прошествовала к центру аудитории и встала подле меня. Снова накатило странное чувство — ощутил себя манекеном в модном бутике, на котором демонстрируют разные брендовые шмотки.
(а еще ты ее хочешь)
— Очень здорово, если вы нашли свою поэтическую манеру. Это ваш стиль, ваш голос, если хотите. Но при этом не бойтесь пробовать новое. Посмотрите на Гару. В предыдущие два дня он приносил довольно сложные работы, не без недочетов, но крепкие и по смыслу, и по технике. Сегодня он от этого отказался и представил нам шуточный стишок. Это совсем не похоже на предыдущие тексты Гару. Но кто из нас может сказать, что опыт не удался?
Ответом послужило молчание.
— Вот именно. Не бойтесь пробовать. Возможно, что-то у вас не получится сразу или не получится вообще. Не каждый осилит сонет «под Шекспира» или подражание «Илиаде». Но самое главное — пробовать. Потому что если вы плотно въедете в колею и будете по ней двигаться, перестроиться будет очень сложно. И вы закостенеете. А для поэта это страшно, потому что стихи — живые. У меня все, кто следующий?
— Я.
С решимостью ледокола, продирающегося сквозь вечную мерзлоту, на импровизированную трибуну направилась Юри. Правда, с каждым шагом ее решимость падала, и в итоге на честную публику взирало робкое, застенчивое существо.
— Это произведение я…я на…назвала «Т-тень багрового ока».
Да уж, судя по тому, как тихо и сбивчиво она начинает читать, я понимаю, что на фестивале Юри будет трудно. Очень трудно. Моника же не может этого не понимать, правда? Бедолагу сейчас инсульт жахнет, сосуд какой-нибудь в голове лопнет от напряга, и кранты. Нельзя так над человеком измываться. Юри честно старается, но каждая запинка словно пригибает ее к земле. Несмотря на свет, проникающий из окна, ее бледное, похожее на маску лицо, кажется почти потусторонним.
(почти как тогда в кошмаре)
Но сейчас мне не страшно. Вот совсем ни капельки. Мне ее жалко. Наверняка очень хреново каждый божий день воевать со своим мозгом, впадающим в «синий экран смерти» по любому поводу, даже самому пустячному. Без поддержки никуда, пропадешь. Кажется, главный перс говорил, что она во время чтения собственных стихов преображалась, становилась уверенной и все дела… Одно из двух: либо мне другая Юри досталась, либо он жопой смотрел. И я склоняюсь ко второму варианту.
— Юри, не бойся, — сказал я тихо, когда она в очередной раз неловко замерла, вспоминая слова собственной поэмы, — все хорошо. Мы с тобой. Дыши.
— Я н-не м-могу, — выдавила она, — д-даже т-так не м-могу, а что будет на ф-фестивале? В школе хватает ребят, к-которые…
— Если хоть кто-нибудь пикнет, пожалеет, что вообще из кровати выбрался утром, — пообещала Нацуки.
— Вот-вот, — добавил я.
— Они будут смеяться… — продолжала сокрушаться Юри.
— Никто не будет смеяться над тобой, — заверила Моника.
— Откуда т-ты знаешь?
Сейчас она смотрела на предводительницу нашего клуба с такой надеждой, с какой мой батя билеты в лотерее «Столото» каждый Новый Год проверяет.
— Потому что если такой человек найдется, то поводов для веселья у него будет не очень много, — сказала Моника многозначительно.
Мы с Нацуки переглянулись. Поневоле вспомнилось то, какой чужой и холодной казалась Моника после выходки Саёри. В шутку, конечно, но я ж тогда не понял. А выглядело это чрезвычайно стремно, врать не буду.
— Давай, Юри, ты можешь, — подбодрила ее Саёри, — помнишь, как тогда, на третьем, что ли, собрании? Когда мы все читали любимые стихи. Ты выбрала что-то из Роберта Фриза…
— Ф-фроста, — Юри нервно сцепила руки в замок, — «Непройденный Путь».
— Ну да, его. У тебя так здорово получилось! Прочти свое точно так же, как то.
 
Кажется, рекомендация подействовала. На паре строк Юри продолжила заикаться-запинаться. Но по мере того, как стихотворение (а по объему оно было вполне себе… былинным) двигалось к кульминации, она будто сбрасывала всю тревогу, как шелуху. И в какой-то момент я действительно услышал
(и увидел)
какая наша тихоня на самом деле. Полагаю, все мы увидели. Сравнение, конечно, избитое, как наивный иностранец в спальном районе Барнаула, но это правда было как гусеница и бабочка. Сутулая, тихая, шугающаяся от всякого громкого звука гусеница — и бесстрашная, завораживающая, притягательная бабочка. Еще и голос такой низкий, очень сексуально звучит.
Наконец Юри добралась до финала и… вместо того, чтоб замереть в нерешительности, как это обычно с ней бывает, слегка поклонилась.
Сколько угодно можно обзывать меня симпом, но я поаплодировал. Девочки почти сразу присоединились. Да, не очень громко получилось, но ведь нас было всего-то четверо. Юри, побагровевшая, как свежая свекла, побрела на свое место. Выглядела она просто выжатой.
Дальше все пошло гораздо проще, без экцессов и ПРЕВОЗМОГАНИЯ. Саёри прочитала славную вещицу под названием «Моя лужайка». Конечно, лужайка в стихе была метафорическая, но я все равно думал, а не пасется ли там Мистер Корова? Должен же этот реальный бык что-то жрать время от времени. Работенка-то у него не сахар, за вредность молоко можно давать.
Саёри мы тоже похлопали, пусть и пожиже. Но она не обиделась. Все-таки понимала, что кульминация сегодняшнего собрания уже позади.
(твоя-то кульминация чуть не случилась уже в кладовке, лол)
Заткнись хоть на пять минут, мозг, а? Дай нашего кролика «Дюраселл» послушать. Кролик тем временем выскочил в центр комнаты, оглядел нас исподлобья и поинтересовался:
— Что это вы так на меня пялитесь?
— Ну так ты же выступаешь, — ответила Саёри.
Нацуки только хмыкнула и начала читать. Не помню, назвала она как-нибудь свой стишок или нет, но получился он… миленьким (она бы убила меня за такую характеристику, точно укокошила бы на месте). Но из песни слов не выкинешь — ритм такой прыгучий, подбор слов очень в… ее духе. Хорошая работа, полагаю, тем, кто не задрот в поэзии, очень даже зайдет. Похлопали и ей.
— Вот и все, — подытожила Моника, — страшно было? Не говорите «да», не поверю! Ребята, каждый из вас сегодня проявил себя, и поэтому я безо всяких шуток вами горжусь. Мы очень-очень разные, и это хорошо. Как кусочки головоломки, мы дополняем сильные стороны друг друга и прикрываем слабые. По-моему, лучшего и желать нельзя, правда?
Мы дружно согласились. Монику выказанное единодушие очень порадовало.
— Тогда превосходно! Завтра на заседании обсудим дальнейшую подготовку к фестивалю. Дело найдется для всех, поэтому быть обязательно! Я смотрю на тебя, Гару… — она прищурилась.
Да я тоже на тебя смотрю. А хотел бы не только смотреть…
— Приду, никуда не денусь, — проворчал я.
Моника просияла.
— Тогда на сегодня заканчиваем! Всем хорошего вечера, ребята, отдыхайте.
Дважды повторять не надо. Наскоро поскидав свои пожитки в сумку, я направился к дверям, когда сзади вдруг окликнули:
— Гару, стой!
Я повернулся. Передо мной стояла Нацуки. Отчего-то она старалась не смотреть на меня и выглядела растерянной. К груди (или тому, что на ее месте было) она обеими руками прижимала томик манги.
— Я, наверное, ерунду сказанула… ну, про то, что ты изврат и все такое. Не думай, что я какая-нибудь на всю голову пришибленная, потому что чел вроде приличный и выручил меня сегодня очень… в общем, вот.
Она протянула мне свою ношу. «Девочки Парфе, том второй». Милота. Вот, Гарик, ты и ее маленькое сердце канареечное чуток растопил. Ну не то чтобы растопил, так, лед обстучал малясь. Работы еще непочатый край.
— Можешь читать, когда тебе удобно, — милостиво разрешила Нацуки, — только учти, завтра уже третий том читать будем, поэтому будь добр найти время!