Ветер странствий (СИ)

Элгэ переглянулась с Азой. Сейчас или никогда! И тогда за семерых детей — год спустя убитых на алтаре! — отвечают не только ичедариты.
— Вы все знаете, что произойдет сегодня. Также ставлю вас в известность, что обычные травы не действуют на плодородную силу Ичедари.
А почему — змеи ее знают! Рыться в теологии — не время.
Змеебогиня словно вышла из детских сказок, над чьими ужасами когда-то смеялась маленькая Элгэ. Но вот жрецы с кривыми ножами существуют на самом деле. Так же, как черные алтари, древние пещеры с древними надписями и то, что осталось под землей. И мертвый Юстиниан, мерно шагающий к невольно обманувшей его женщине. И странный воин с посохом (именно воин, а не солдат), вытащивший герцогиню Илладэн из местечка похуже Бездны.
— Поэтому у вас есть два пути: смотреть, как будущей весной принесут в жертву ваших детей, либо швырнуть в рожу языческому демону его непрошенный дар. Это зелье лишит вас возможности зачать — даже вопреки воле богине. Но матерями вы не станете уже никогда.
Что хуже — дать детям умереть на алтаре или никогда не родиться? Какая мать вынесет такую смерть ребенка (на ее глазах!) и не повредится в рассудке?
А что ждет в будущем девушек, потерявших то, что ханжи зовут «девичьей добродетелью»? И вдобавок — бесплодных? Остается лишь надеяться, что Сантэя — хоть в этом лучше Ритэйны.
Звенит тишина, стучат сердца. У кого-то дрожат руки, кто-то храбрится.
Элгэ не сводила с девиц глаз. Согласится хоть одна — остальные могут пойти за ней косяком. Стадом.
Толпой — не так страшно. Но сначала должен вызваться «баран». Вожак.
— Я выпью это зелье, — совсем тихо произнесла брюнетка. Серьезные темные глаза заглянули илладийке в самую душу. И прочли там не одно милосердие. — И жаль, что у вас нет яда.
Яд найдут и без Элгэ. Умереть в бою, спасая свою честь — это одно, а вот просто отравиться… Впрочем, сама илладийка отравилась бы не колеблясь — ожидай ее перспектива стать игрушкой солдатни или лечь под первейшую мразь Квирины — Поппея Августа. Но «по ту сторону» обряда — такие же мальчишки. Не садисты и не извращенцы. Так какой, к змеям, яд⁈
Элгэ недрогнувшей рукой протянула чашу брюнетке, та такой же — приняла. И осушила — до дна. Горечь — под стать всей ее дальнейшей жизни. Теперь уже всё. Никакое противоядие не спасет. Снесенную голову на место не приставить. Даже спустя всего миг после казни.
Отныне — почти наверняка только монастырь. И вряд ли михаилитский.
Герцогиня Илладэн перевела безжалостный взгляд на следующую жертву — в таковые она определила рыжую красотку. Эта расплетет косу и уйдет в жрицы любви. Очень роскошные и дорогие.
Рыжая не опустила глаз:
— Я не стану это пить. Даже если умрет первый ребенок, я смогу родить других.
И то верно. Жизнь — долгая. Брюнетка просила яд, рыжая собирается жить. И когда-нибудь стать счастливой матерью.
Эта забыть сумеет.
— Ты не права, — тихо, но так, чтобы слышали все, произнесла Аза. — Нельзя отдавать детей этой дряни. Алтарь Ичедари губит души.
Еще одна несправедливость древних богов. Или каких-то еще сил — выше человеческих. Столь же ограниченных.
— Танцующая — не добро и не зло, — рыжеволосая гибким движением легко вспорхнула с места. К Азе.
— Я знаю о ней достаточно, чтобы считать злом, — не дрогнула банджарон. — Довольно того, что ей приносят человеческие жертвы.
Вот тебе, Элгэ, и новые сведения. Просила?
— В древности их приносили всем богам. Только Творец не просит крови.
Ему дают и так — Священными походами. Но кто сказал, что он ее хочет?
— В моем народе еще живо предание о трех братьях-богах, веками справедливо правивших подлунным миром. О братьях — и об их гибели.
— Я слышала, банджарон ведут род от одного из них. И ты, конечно, не пристрастна в суждениях…
— Я — пристрастна, — усмехнулась Аза. — Но от этого черное не станет белым, а убийца — невиновным. Вторая часть предания — о прекрасной, но гордой и честолюбивой деве, что вознамерилась стать богиней. За это другие боги прокляли ее бессмертием. Танец и смех красавицы покорили младшего из братьев и погубили всех троих. И за свой грех злодейка обречена до скончания веков танцевать и смеяться. Ни в чём другом она не вольна.
  
Вечные танец и смех. Не самое худшее посмертие. Если сердце не сжигает горечь.
— Я уважаю твой народ и его предания, ведунья банджарон. Но знаю и другую легенду о трех братьях — чернокнижниках, под чьим игом стонал подлунный мир. И об отважной героине, что избавила от злодеев этот мир и всех живущих. За подвиг другие боги наградили ее бессмертием и сделали лучшей танцовщицей подлунного мира. И, являясь смертным, она всегда смеется — ибо видит: мир жив. И гораздо счастливее, чем был под властью трех братьев-демонов.
Ничего удивительного.
Кто бы ни была эта Ичедари — героиня или злодейка — общего в двух версиях много. Трое убитых братьев — просто властителей или богов. Уничтожившая их женщина-танцовщица. И то, что отныне ее видели лишь пляшущей и смеющейся. А еще она обрела-таки бессмертие — после смерти своих жертв. Или и так была бессмертной.
Или братья были простыми племенными вождями, а девушка — подсылом враждебного клана. Или мятежницей из того же.
А с какого боку здесь змеиный культ Ичедари — один Темный знает. Это как раз в его компетенции!
И… нашли эти две время спорить. Какая уже, собственно, разница, кто был прав тысячелетия назад?
— И потому на алтарях доброй змеебогини до сих пор приносят в жертву детей, зачатых там же? — недобро усмехнулась Аза. — Это, наверное, от ее особого милосердия?
— Ичедари не отвечает за своих жрецов. Никто не может знать, нравится ли ей кровь на алтарях.
— Дамы, предлагаю на время прекратить ваш теологический спор, — как можно не раздраженнее попросила Элгэ. — К сожалению, времени на него нет. Совсем. Если все остальные готовы пожертвовать детей этой то ли доброй, то ли злой любительнице танцев…
Неприязненно покосились сразу обе спорщицы.
— … переходим к следующему вопросу…
Зелье сгодится и холодным. Даже подернутым льдом. Но вот Поппей — не столь терпелив.
— Я не хочу отдавать ей ребенка! — всхлипнула одна из «принцесс» — хрупкая (но не тощая!) блондинка. — Может, нам просто повезет?
Эта дура правда в такое верит? Воистину, как тот заяц, что равно боялся и волков, и голода. И ждал, что ему травку прямо в норку принесут. И всю жизнь носить будут.
— Я же ни в чём не виновата!
А все прочие здесь — отпетые грешники и грешницы? С головы до ног.
— К тому времени — будешь! — усмехнулась худощавая черноволосая девица, чем-то неприятно похожая на банджарон. Если бы те затягивали волосы в унылый пучок. — В грехе прелюбодеяния!
— Эмилия, зачем ты так? — мягко укорила просившая яда.
Зачем? Затем, что девица Эмилия обижена — обозлена! — до предела. А раз плохо ей — пусть станет и другим!
— А зачем врать самим себе, Сильвия? — пожала плечами Эмилия. — Мы все за участие в этом богомерзком ритуале угодим в Бездну Вечного Льда и Пламени! Даже ты — хоть у тебя и не будет ребенка.
— Очень мило! — усмехнулась рыжая. — Тогда какого демона здесь делаешь ты? Кинжал в сердце — и готово.
— Ах, какого демона⁈ — вскипела та. — Такого же, что и ты! Змеиного! Я себе — кинжал в сердце, а моя семья — на арену к зверям⁈
— К каким зверям? — как мел побледнела Сильвия.
— К диким! Отловленным частично на юге Квирины, частично — в Черной Земле. Была еще идея приволочь из Бьёрнланда пару диких медведей, но они не перенесли бы дороги. Поэтому обойдутся тиграми, львами, змеями и крокодилами. А может, еще носорогами — точно не знаю.
Сильвия побелела еще сильнее. Сама она — здесь, так кто у нее на арене? Отец, мать, братья-сестры, жених, все? Бедная Сильвия, бедные все эти дурехи — даже Эмилия! И бедные бабы в Доме Кровавого Пса.
Кстати, о бабах. Если уж сравнивать с некоторыми из них, то «ритуальщицам» — точно повезло больше.