Игра

Бранд вышел из-под душа и, не вытираясь, постоял в ванной комнате. Он чувствовал кожей прохладу от испарявшейся воды. И больше ничего. Хотя в его ситуации человек должен, нет – обязан – хоть что-то чувствовать. Но, казалось, удовлетворение от того, что он обезвредил стрелка и злость, что подверг себя риску, нейтрализовали друг друга. Его действия будут иметь последствия. Не только на службе, но и в голове. Это стало ясно еще до того, как появился план использовать такси.
  
Вода испарилась быстрее, чем он надеялся, и ему опять стало жарко. Он надел боксеры, в которых обычно спал. Остальное было лишним. В сумерках он вошел в гостиную, которую переоборудовал в мастерскую. Холсты лежали на полу или стояли прислоненные к чему-нибудь, повсюду лежали тюбики с краской, уголь и высохшие кисти. Опорожненная наполовину бутылка Jack Daniels стояла на столике рядом с использованным стаканом. Он налил себе виски и выпил. Потом позвонил домой.
– Господи, Крис, я так волновалась! Ты где был? – прокричала мать в трубку.
– Привет, мам… Дела были.
– У тебя голос странный. Что случилось?
Он сглотнул. И как она все замечала?
– Да нет, все хорошо.
– И все-таки? Что ты делал?
Эти допросы его раздражали.
– Покупал подарок для Сильвии.
Мать тяжело задышала.
– А ты не слышал о террористе на Мариахильферштрассе? В новостях показывали людей из «Кобры» в масках. Ты тоже был?
– Ах, это. Нет, не моя смена. Но теперь-то все в порядке.
– Потому что какой-то таксист его переехал. Говорят, он настоящий герой.
– Хм. – Бранд отхлебнул еще виски. Алкоголь обжигал горло. Вообще-то виски он запивал обильное количество еды. Но сегодня выпивка поможет переварить увиденное.
Он все сделал правильно. Может, в глазах других это правильное было неправильным. Бранд ни в коем случае не мог допустить, чтобы мама узнала о его действиях. О других погибших он ей тоже ничего не сказал.
– Как там Сильвия? – спросил он, чтобы отвлечь ее, и подумал о сумке, которую после всего уже не смог найти. Видимо, кто-то ее прихватил.
– Волнуется. Представь себе, специально для нее выступит целый оркестр. Правда, замечательно?
– Хм, – повторил он. Действительно замечательно, что сестра счастлива, но эти разговоры, как правило, быстро переводились на него самого, его отношения и вообще на внуков, а вот это ему уже не нравилось.
– Ты когда приедешь?
Он был уверен, что уже говорил, но, видимо, голова у мамы шла кругом от свадебных приготовлений.
– Послезавтра, первым же поездом. Сможешь меня встретить?
– Позвони, если будешь опаздывать.
– Конечно.
– Ой, слушай, ты же, наверное, не знаешь…
Она стала рассказывать ему о кузине, которая была та еще штучка, и якобы намеревалась на свадьбе что-то такое выкинуть, и ее во что бы то ни стало нужно отговорить. Мыслями Бранд тем временем был далеко. Перед глазами стояла бетонная колонна, сдутая подушка безопасности…
Раздавленное тело.
Тому, кого внедорожник в несколько тонн впечатал в бетонный столб, никакая экипировка не могла помочь. От жизненно важных органов осталась мизерная часть того, что еще классифицировалось как живое. На сухом медицинском языке это называлось «множественной травмой» – термин, который совершенно не соответствовал внешнему виду умершего. В голове смешивалось недавно виденное и уже пережитое старое. Утопленники, упавшие на рельсы, полуразложившиеся старики и самоубийцы, стрелявшие себе в голову. Бранд знал, что ему не спрятаться от этих картинок. Отвращение и ужас не должны влиять на его работоспособность. Никто не должен знать о мертвецах, которые навещали его иногда во сне. Как и о том, что без алкоголя и рисунков спокойно уснуть после истории, подобной сегодняшней, невозможно.
Стоило Бранду закрыть глаза, как стрелок снова завладел его сознанием. Голова была в порядке, выражение лица – почти умиротворенное, но внутри – мешанина из костей, крови, мяса и внутренностей.
– Что ты об этом думаешь?
Он вздрогнул. О чем она говорит?
– Э-э… Думаю, что это хорошо! – ответил он наудачу.
– Хорошо? Крис, у тебя температура?
– Мам, слушай, я дико устал.
– Ты меня не слушал, – возмутилась она.
– Извини. Я через два дня приеду домой, и мы поговорим, ладно?
Через несколько мгновений в квартире вновь воцарилась тишина. Он отложил телефон, лег на диван и уставился в темный потолок.
Мать не злилась, она просто волновалась. Бранд знал, что самым заветным ее желанием было видеть его полицейским в родном Гальштате, где на узких улочках он следил бы за тем, чтобы толпящиеся китайские туристы не наступали друг другу на ноги. Если бы он в придачу женился на местной барышне и нарожал бы матери внуков, мечта ее жизни исполнилась бы окончательно. Он же не представлял для себя службы обычным полицейским на Гальштатском озере, где один день не отличается от другого, неделя проходит за неделей, месяц за месяцем, проходит вся жизнь, в конце которой он упокоится в Гальштатской земле. Бранд был счастлив в Вене. Здесь были друзья, иногда случались временные увлечения, хотя пока и ничего серьезного. И что с того? Ему двадцать девять. Ни малейшего повода беспокоиться в этом возрасте.
Он встал, поискал пустой холст, но не нашел. Что ж, придется взять картину, которую он и так терпеть не мог, она из тех времен, когда он пытался писать пейзажи, чтобы произвести впечатление на эту Кики. Вид из Национального парка Донау-Ауэн. Зеленое на зеленом, гармония, надежда, покой. Отвратительно. Кики понравилось. Только он хотел подарить ей картину, как Кики его отшила. Еще одна причина, чтобы избавиться и от пейзажа.
Он взял валик и черную краску. Черная грунтовка как нельзя лучше подходила для закрашивания мотива, который следовало закрасить и в голове тоже. Быстрыми движениями он стал катать валиком по Дунайской пойме. Действовало хорошо.
 
3
 
Гамбург, 22 часа 55 минут
 
Мави Науэнштайн, школьница
 
Мави решилась. Она сделает это.
Она села на подоконник в своей комнате, подлезла под оконной перемычкой и спустила ноги вниз. Потом повернулась и ногами нащупала опору, держась одной рукой за подоконник. В другой она держала подарок. Правой ногой она нашла опору громоотвода.
Ловко ориентируясь в темноте, она ухватилась за металлическую проволоку и ступенька за ступенькой стала спускаться, пока не достигла козырька над входом. Там она опустилась на колени, нащупала водосточную трубу, от которой вертикально вниз тянулся дождевой сток. Мави бросила подарок в мягкую траву, обеими руками обхватила трубу, проскользила по ней два метра и спрыгнула. Почти бесшумно приземлилась на газон перед виллой Науэнштайн на Харвестехудер Вег и села на корточки.
Никто не мог ее видеть.
Видеокамеры ее засечь не могли, и действовала она тише любого взломщика. Раньше она так уже делала. Но не в это время суток.
Подарок был в полной сохранности. Мави подняла его с земли, юркнула в гущу кустов, растущих по бокам от подъездной дорожки, и снова стала ждать. Если отец ее сейчас застукает, наказание, может, и не будет таким уж строгим. Она всегда могла что-нибудь наболтать. Например, что у нее кое-что выпало из окна, и она быстренько, без лишнего шума, хотела поднять.
Она подумала. Нет, не пойдет.
Он ей строго-настрого запретил снова спускаться по фасаду. Хватало ничтожного повода, а иногда и вовсе никакого, чтобы отец схватился за трость. На прошлой неделе она напортачила на кухне, когда мыла посуду, – разбила одну из его любимых чашек. За это он ее поколотил. По его утверждению, для ее же пользы. Как часто случалось. Но если он застанет ее сейчас врасплох, то сделает по-настоящему больно. Наверное, так же больно, как в прошлом году после ее истерики со слезами, когда родители вдрызг разругались на пути из Италии. Тогда же прозвучало слово «развод». Мави была в таком отчаянии, что безостановочно плакала. На одной бензоколонке в Южном Тироле на ее рыдания обратил внимание полицейский патруль и потребовал от отца документы. Ни он, ни мать не проронили потом ни слова до самого Гамбурга. А когда приехали домой, она получила такую трепку, что три дня после этого не…