Эликсиры Эллисона. От глупости и смерти (сборник)

– Я хочу прогуляться, – сказал я, направляясь к воротам.
– Нет. Назад. Ждать, когда закончат, – Луис демонстративно сунул руку в карман своего полупальто.
Мне думалось, что ничего опасней пыли там нет, но связываться с ним было бессмысленно, и я вернулся назад.
С нашего приезда прошло всего четыре часа, но они показались мне вечностью.
Я выкурил свои полторы пачки «Филип Моррис» и дошел до того, что начал стрелять у Руни ее чертов «Кент», или «Спрингс», или сушеный страстоцвет, или как там называется эта ментоловая ароматизированная подделка под приличные сигареты. Во рту у меня был такой вкус, будто через него босиком прошлась Национально-революционная партия Китая в полном составе, а впереди вышагивал далай-лама в мозольных пластырях «Доктор Шоль».
Наконец, вернулась Дженни. Ее поддерживала под руку медсестра, которую мы уже видели – та, которая не разговаривала. Я с первого взгляда понял, что дело плохо: лицо Дженни выглядело, как рисунок углем на папирусе. Я встал и помог ей дойти до дивана. Она села рядом с Руни и провела рукой по виску и по волосам – ее характерный жест, когда она чувствовала себя неуютно.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил я.
– Вроде нормально. Рада, что все позади.
Руни придвинулась к ней поближе.
– Ты сама на себя не похожа, всё точно в порядке?
Дженни молча, почти равнодушно кивнула.
В порядке было явно не всё.
– Были какие-то проблемы во время операции? – спросил я медсестру. Она, холодная бессердечная стерва, сделала каменное лицо, не удостоив меня ответом. Я повторил свой вопрос.
– Вы смотреть лучче, если подкрасити губы, – сказала эта горгона Дженни. Дженни пробормотала в ответ что-то неразборчивое. Я не знал, что надо делать в такой ситуации.
Решение за меня принял Луис, материализовавшийся из приемной.
– Пора ехать, – сказал он.
Медсестра исчезла за одной из дверей; мы встали и помогли Дженни подняться, поддерживая ее с двух сторон. В приемной сидела очередь из пяти новых девушек. Я был поражен обширностью практики доктора Квинтано. Налогов с этого бизнеса он не платит, если он еще не миллионер, ему явно не помешал бы хороший менеджер. Студенты тоже были там, и блондинка выглядела абсолютно нормально.
Мы вышли из дома, сели в машину. Ворота поднялись, и Луис задним ходом выехал на улицу, в точности повторив нашу траекторию при въезде. Хотя этот опытный навигатор повез нас в город другой дорогой, снова петляя и меняя направление, это было уже неважно: я крепко запомнил дорогу к маленькой домашней мастерской Квинтано. Луис высадил нас на парковке «Вулворта» и так рванул с места, что резину спалил. Мы стояли, глядя друг на друга и на машины.
– Сколько вы заплатили? – спросил студент.
– Четыре сотни, – ответил я.
Он кивнул.
– Мы тоже.
Похоже, от этой информации ему полегчало.
– Можно мы поедем? – очень тихо спросила Дженни. Я знал, что ей плохо и не по себе, да и Руни тоже. Мы сели в машину, вырулили из центра и направились к границе, но пересечь ее нам не удалось.
Все произошло так быстро, что рассказывать тоже надо побыстрей. Мы ехали через город, наши носы и души наполнялись пылью, а перед глазами то и дело всплывали живые свидетельства того, каким ужасным может быть человеческое существование. Я встал в конец длинной очереди на пограничный контроль; мы с Руни украдкой наблюдали за Дженни – она явно чувствовала себя хуже, ее слегка трясло. Всё, чего мне хотелось в тот момент – скорее добраться до Лос-Анджелеса и отвести ее к нормальному врачу.
Пограничники пропускали машины одну за другой.
Нас остановили; пограничный инспектор наклонился к моему окну и спросил, везем ли мы что-нибудь, подлежащее декларированию. Я так понял, он подумал, что мы закупились по самые гланды.
– Абсолютно ничего, сэр, – сказал я. – Мы просто покатались по городу, ничего не купили.
Он дал было отмашку пропустить нас, но тут его взгляд упал на барабаны, которые я купил. Он посмотрел на них, потом на меня. Я оглянулся на заднее сиденье, где они лежали – забыл про них начисто. Смешок, изданный мной, отдавал фальшью, как фильмы производства Джозефа Левина.
 
– О, кроме этого, разумеется, ха-ха-ха.
На этом мы и погорели. Инспектор попросил открыть багажник. Я открыл – там было пусто. Тогда он заглянул в бардачок, проверил под задним сиденьем – ничего; порылся в сумках девчонок – ничего, кроме пузырька с обезболивающими таблетками, которые Дженни уже давно таскала с собой (на этикетке стояла подпись ее доктора в Беверли-Хиллс).
Инспектор взял пузырек, засунул его под левый дворник и велел мне свернуть в сторону для досмотра. Я был в ужасе – Дженни выглядела так, будто вот-вот потеряет сознание, – однако сделал, что велено. Откуда-то доносились тихие гитарные аккорды, и я подумал: «Как странно, за весь день в стране, в которой музыка должна, по идее, витать в воздухе, я ни разу не слышал, что бы кто-то играл или пел вживую; только радио в машине да саундтрек той нью-йоркской викторины. А от улыбающихся, счастливых обитателей этой солнечной Валгаллы – ничего, тишина. И вот теперь, перед самым отъездом, эти подлинные звуки иного мира». Инспектор внимательно изучил пузырек и спросил, чьи это таблетки; Дженни сказала, что ее. Он попросил ее пройти с ним, поговорить с начальником. Она посмотрела на меня.
– Я с тобой, – сказал я.
Мы пошли за инспектором по бетонированной дорожке к застекленному главному офису. Мне приходилось незаметно поддерживать Дженни – она побелела, как полуденное солнце.
Все случилось очень быстро. Инспектор сразу понял, в чем дело. То, что Дженни только что сделала аборт, было ясно с одного взгляда: с нее ручьями струился пот. Начальник провел ее в кабинет, я остался. Через полчаса я начал волноваться, но они сказали мне подождать. Зашедшая в офис Руни хотела спросить, в чем проблема, но я жестом показал ей: не сейчас, после. Прошел еще час, и тут из кабинета раздался грохот. Выскочил перепуганный идиот-начальник и крикнул своему помощнику: «Звони в больницу Мигеля Алемана, пусть пришлют «скорую», живо!» Я перегнулся через конторку, схватил его за галстук и заорал:
– Скотина! Тупая скотина! Видно же было, что ей плохо, твою мать, так нет, надо было всё из нее выжать, да? Скотина!
Начальник, хоть не первой молодости и небольшого ума, был мужик сильный, этого не отнимешь. Он молниеносно вырвался и двинул мне в зубы. Я упал, а он бросился в кабинет помочь Дженни. Я отполз в сторону, Руни помогла мне встать. В приоткрытую дверь было видно, как дергаются ноги лежащей на полу Дженни. Приехала «скорая», и мы поехали в больницу Мигеля Алемана. Здешняя приемная была белой и очень чистой; Дженни умерла четыре часа спустя от потери крови. Нам сказали также, что у нее начинался перитонит.
Когда нам сообщили, я стоял посреди комнаты, и на меня вдруг нахлынуло всё то, что я хотел похоронить в болоте своего подсознания. Фрэн и ребенок; я отправляю жену на аборт, потому что «сейчас я не готов иметь детей, милая»; операция, страх; Фрэн возненавидела меня, ушла, мы развелись. Всё забытое вернулось, и я понял, что Дженни значила для меня. У меня потемнело в глазах.
Я с воплями выбежал на улицу. Безумца никто не останавливал, наоборот – все отпрыгивали с дороги. Может, у меня пена изо рта шла, не помню.
Снова придя в себя на пыльной тихуанской улице, я поймал такси и, показывая в сторону холма и Кальенте, сказал водителю:
– Vamonos, vamonos! [58]
Я помахал у него перед носом долларовыми купюрами, и он газанул.
Я показывал дорогу, продираясь сквозь плотный, красный, пронзительно причитающий туман в моей голове. Когда мы подъехали к зданию из стекла и бетона в форме геодезического купола – одному из ориентиров, которые я старательно примечал на пути к дому доктора Квинтано, – я попросил таксиста притормозить. В Тихуане любая поездка на такси стоила пятьдесят центов; я дал ему пять долларов – всё, что держал в руке. Он рванул с места, а я стоял, глядя на купол, на небо, на свои руки и впервые в жизни сознавал, что я грешен.