Глубже (ЛП)

— В моих штанах словно могучий молот Тора, — говорит он с ухмылкой.
— Разве у молота не было имени?
Уэст говорит что-то, что звучит как «Моль-неар».
— Произнеси его по буквам.
— М-ь-ё-л-л-н-и-р.
— Господи. Почему ты это знаешь?
— Лучше спроси, почему мы об этом говорим.
— Потому что парни любят говорить о том, какие большие и твердые у них молотки?
— И что они хотят с ними делать. Не забывай.
Я высвобождаюсь из хватки его рук и снова сажусь на кровать.
— Да. И эта часть.
Уэст садится рядом со мной, но дает мне возможность подумать.
И я думаю. О его руке на молоте.
— Ты действительно сделал это, когда мы разговаривали по телефону?
Он улыбается, но вид у него какой-то смущенный. Не такое выражение лица я часто вижу у Уэста.
— Я имею в виду, правда-правда? Ты говоришь это не только потому, что пытаешься мне польстить?
— Если бы я хотел тебе польстить, я бы сказал, что тебе идет эта рубашка. Или что мне нравятся твои глаза. Что-нибудь такое, знаешь, действительно приятное.
Я опускаю взгляд на свои колени и улыбаюсь.
Думаю, о том, чего я хочу и что мне нужно, что могу взять и без чего не могу обойтись.
Может быть, я травмирована. Может быть, веду себя иррационально. Не знаю.
Но я хочу Уэста. Любой вариант Уэста, который я могу получить, любым способом, которым я могу получить его.
И не похоже, что, если бы он был готов дать мне все, я бы даже смогла это принять. Как недавно напомнил мне мой отец, есть мое будущее, о котором нужно думать. Есть моя репутация, которую я не могу подвергать испытаниям, встречаясь с наркодилером в кампусе.
Я не хочу встречаться с Уэстом. Я хочу, чтобы он показал мне, что значит глубже.
Глубоко, а потом еще глубже. До самого дна.
— Хорошо, — говорю я ему, — Вот что мы будем делать.
***
Два раза в неделю. По вторникам и четвергам, с десяти часов до десяти пятидесяти, пока Бриджит на занятиях, а Уэст на перерыве, у меня тоже ничего нет до обеда.
Мы не будем встречаться, и мы никому не расскажем.
Таковы наши правила.
Время до появления Уэста в четверг я провожу в задумчивости. Мне все время кажется, что у меня все в порядке, но потом мой мозг начинает блуждать, как своенравный ребенок, и я бессильна это предотвратить. Бриджит все время спрашивает меня, что случилось с Уэстом, но я не могу сказать. Мы с ним заключили сделку. И вообще, что я ей скажу? Что я решила стать для Уэста другом с привилегиями? Его приятелем? Что мы будем заниматься по тренировочной программе «Верни Кэролайн в седло» дважды в неделю?
Я достаточно умна, чтобы понять, что для любого другого человека это прозвучало бы как ужасно плохая идея. Бриджит не одобрила бы. У моего отца случился бы инсульт. Интернет-задроты, предсказуемо, считают меня грязной шлюхой, которой нужен хороший член, или что-то в этом роде.
Начинаю уставать от интернет-задротов.
Я знаю, что делают хорошие девушки, и не это.
Но я все равно записала это в свой календарь, пятьдесят минут два раза в неделю, которые я округляю до часа и окрашиваю в оранжевый цвет, потому что оранжевый кажется его цветом. УЭСТ, пишу я.
Мы с Бриджит развешиваем рождественские гирлянды вокруг окон в комнате общежития, и я еду в Уолмарт и покупаю дополнительную гирлянду, чтобы обмотать ее вокруг стоек кровати и по краям. Когда Бриджет нет дома, я выключаю верхний свет и забираюсь под одеяло. Лампочки светятся зеленым и красным, синим, желтым и оранжевым.
Закрываю глаза, провожу пальцами по коже, думая о Уэсте.
Я никогда не была так взволнована.
Он появляется сразу после занятий. Стучит дважды, потом просто открывает дверь и впускает себя. Он снова в пальто, под одной рукой учебник и тетрадь. Он не хочет встречаться со мной взглядом.
— Я тут подумал, — говорит он без всяких предисловий.
О-о-о.
— Не хочу, чтобы это... удерживало тебя. Поэтому я думаю, мы должны договориться, что будем делать это только до тех пор, пока... пока ты не почувствуешь, что готова. К чему-то нормальному.
 
— Например... к чему?
— Скотт. Ты должна пообещать мне, что, когда ты будешь готова встречаться со Скоттом или другим парнем, похожим на него — парнем, который хочет пригласить тебя на ужин, познакомиться с твоим отцом и все такое — ты скажешь мне. И мы закончим.
Когда Уэст в моей комнате, мне трудно вспомнить, как выглядит Скотт или почему я хочу чего-то большего, чем это. Но я понимаю, что он пытается поступить правильно. Некая версия правильного поступка.
Мне это в нем нравится. Он говорит, что он не благородный, но у него есть свой собственный кодекс, и ему нужны границы, правила, так же, как и мне.
Мы собираемся сделать это, но сначала закроем это в коробку, отгородимся от этого и найдем способ сделать это приемлемым. Чтобы это было подходящим для нас.
— Хорошо, — говорю я ему.
Покончив с этим, он расстегивает ботинки и оставляет их у двери. Я никогда раньше не видела его без ботинок. Его носки — обычные серые носки, и нет никакой причины, чтобы они заставляли меня гудеть от предвкушения. Совсем нет.
Он бросает свои вещи на мой стол, вешает пальто, достает свой телефон и кладет его на край моего стола прямо у кровати, рядом с моей подушкой.
Я положу голову на эту подушку, Уэст поцелует меня, а потом посмотрит мимо меня на стол и увидит, сколько минут у нас осталось.
Раньше пятьдесят минут казались разумным сроком. Не слишком долго, не слишком мало. Теперь это кажется вечностью. Все, что я сделала, это поцеловала его, но никто не целуется в течение пятидесяти минут.
Это безумие.
Я смотрю на Уэста в поисках успокоения, но он не помогает. Его глаза нашли то самое волшебное место на моем полу, на которое он смотрел в прошлый раз, когда был здесь.
На меня. Посмотри на меня.
Он не смотрит. Поэтому я иду туда, куда он устремил свой взгляд, нахожу это место и наступаю на него.
Я наступаю на него, потому что, безумие это или нет, я готовилась к этому часу. Включила рождественские гирлянды. Надела свои любимые темные джинсы, белую рубашку, которая немного плотнее, чем мне было бы удобно в комнате, красивый бюстгальтер. Я расчесала волосы и оставила их распущенными. А вот туфли я не надела. Мои ноги голые, ногти покрашены розовым, и я хочу, чтобы Уэст видел мои ноги и думал об остальной обнаженной части меня. Я хочу, чтобы он снова признался в своем желании, хотя, серьезно, сколько раз он должен это сказать, чтобы я поверила? То, как он схватил меня два дня назад, провел по бедру... У меня начинаются приливы жара при одной мысли об этом.
Сейчас я чувствую еще один, наблюдая за тем, как взгляд Уэста поднимается от места на полу, которое я закрыла, по моим ногам, задерживается на бедрах, груди, губах. В его глазах снова появляется жадный взгляд.
Он хочет прикоснуться ко мне.
Просто никто из нас, похоже, не знает, как это сделать.
Можно подумать, что мы оба девственники, а вовсе не интернет-сенсация с обнаженными фотографиями и... что бы там ни было у Уэста. Он не девственник. Я почти уверена.
На девяносто процентов.
Он садится на матрас.
— Иди сюда.
И я иду.
Я сажусь рядом с ним, бедро к бедру, и мне хочется посмотреть на его лицо.
Я смотрю. В течение пятидесяти минут мне разрешено смотреть. Я не знаю, что еще мне разрешено делать, но смотреть — это нормально.
Его лицо прекрасно. Рождественские огни отбрасывают отблеск на его кожу, синий — на скулу, красный — за ухом. Его глаза, слегка сужены, и, кажется, светятся. Мне приходит на ум слово «жадность». Как будто, что бы я ни собиралась сделать, он будет наблюдать за этим, склоняться к этому, брать это и бежать с этим.
Мне нравится быть той вещью, к которой он жаден, потому что то же самое я чувствую внутри своей кожи. Напряжение от того, что я не прикасаюсь к нему, низкий гул, который всегда там, всегда что-то, что я подавляю, игнорирую.