Глубже (ЛП)

— Не хочу вставать между тобой и твоей подругой.
— Ты знаешь, что я заставляю тебя уйти, потому что ты говоришь такие вещи, как «подруга», да?
— Нет, это потому, что у тебя серьезные проблемы с личной жизнью. Ты можешь быть серийным убийцей, и никто об этом не узнает. Или, например, тайным стриптизером.
— Как будто у меня есть время на другую работу.
— Это правда. Тебе придется перестать спать. Но это может стоить того, чтобы цыпочки пихали тебе деньги в трусы.
— Они делают это в любом случае, когда я иду танцевать.
— Да ну? — лицо Кришны загорелось. — У тебя есть танцевальные приемы?
Я не танцую. Если мне нужно напиться, я делаю это в баре в городе, где нет танцпола.
Если мне нужно переспать, я нахожу кого-нибудь, кто не учится в колледже, веду ее домой, делаю ее счастливой и ухожу. Городские женщины ничего от меня не ждут.
— Нет, — говорю я. — Мне не нужны приемы. У меня узкие штаны и слоновий член.
Кришна смеется.
— Ты ведь не за рулем, да?
— Я пошел пешком. Могу постучать в ее окно, если хочешь. Послать ее в твою сторону.
— Спасибо, но нет, — я поворачиваю его в другую сторону, указывая на квартиру. Это всего два квартала, и я никогда не слышал, чтобы кого-то ограбили в Патнеме.
— Не забудьте мой кекс, — говорит он, поворачивая за угол.
Когда Кришна уходит, на кухне становится так тихо, что кажется, будто там звучит эхо. Это моя любимая часть вечера, то, что происходит потом — когда я вываливаю раскатанное тесто, взвешиваю его на буханки, формирую их, наполняю сковороды и разжигаю печи. Это акт творения и я — Бог хлеба.
Я смотрю на часы и отмеряю минуты. Десять.
Десять минут, как минимум, прежде чем я пойду смотреть в окно.
Может быть, она уйдет и мне не придется этого делать. 
Я могу управлять этим крошечным миром, возиться с температурой и временем приготовления, сколько муки и сколько жидкости, сколько минут в духовке. Это как дергать за рычаги. Вверх или вниз. Больше или меньше. Просто.
Я бы хотел, чтобы Кэролайн позволила мне это делать — пусть я буду Богом хлеба и оставит меня в покое. Но она где-то там, портит мое царство, и я боюсь, как бы мне не захотелось пойти и поговорить с ней.
Я думаю о Фрэнки. О деньгах, которые я отправил маме сегодня днем.
Я обещаю себе не подходить к двери в течение пятнадцати минут.
К черту, двадцать.
Я не пойду и через двадцать.
Я не могу поддаться этому, потому что самое ужасное в Кэролайн то, что я никогда ничего ей не обещал, но она все равно здесь. Как будто она знает.
Она не знает. Она не может знать, что, когда я даю обещание, я его выполняю.
Или что я боюсь, что, если я начну обещать ей что-то, я никогда не смогу бросить.
— Хочешь зайти внутрь?
Это все, что нужно. Когда она отвечает:
— Да, конечно, — я поворачиваюсь и иду обратно, а она закрывает машину и следует за мной.
Я включаю свой iPod и начинаю работать. Мне нравится, когда музыка играет в эту часть ночи — включи я ее раньше и миксеры будут слишком громкими, чтобы услышать ее. Пока я мою руки, Кэролайн бродит вокруг, медленно обходя комнату. В отличие от Кришны, она ничего не трогает.
Я повязываю фартук поверх джинсов и возвращаюсь к тому, что делал.
— Боб готовит сладости, — говорю я ей. — Я просто ставлю их в духовку в конце своей смены. Не уверен, что ты хочешь ждать так долго.
Как будто она пришла за печеньем, а не потому, что... хрен его знает. Я избил ее бывшего, она появилась в библиотеке, я наехал на нее, и она сказала мне, что не хочет иметь со мной ничего общего. Потом она начала преследовать меня на работе.
Что я должен думать?
Она пожимает плечами.
Я сбрасываю кусок хлеба с весов на посыпанную мукой поверхность стола.
— Ну, как дела?
Кэролайн опирается бедром о край стола, на самом дальнем конце.
— Отлично.
Прекрасно.
Все говорят, что у них все хорошо. Это чушь.
Не то чтобы каждый мой разговор дома был глубоким и содержательным, но я никогда не тратил столько времени на вежливость, как в Айове.
 
Кэролайн одета в спортивные штаны, шлепанцы и толстовку, в которой можно уместить семерых. Ее лак на ногтях облупился, а волосы собраны в один из этих ленивых полухвостов, как будто она начала их укладывать, но руки устали, и ей пришлось бросить работу, не закончив ее.
Есть девушки, которые постоянно одеваются так, как одета Кэролайн, но она не из их числа. В первый день занятий по истории она надела джинсы и ярко-синий свитер, хотя на улице было 32 градуса. Она положила ручку и маркер перпендикулярно своей папке, учебник и конспект лежали перед ней.
В ней есть что-то такое, что заставляет собраться, даже когда она просто одета в джинсы и рубашку. Не то, как она выглядит, я имею в виду. Что-то внутри нее. Как будто она все понимает, знает, чего хочет, знает, что заслуживает получить это.
Я до сих пор вижу ее лицо, когда она сунула нос в мою машину, проверила все мои вещи, спросила меня:
— Ты не боишься ботулизма?
В последнее время — она совсем не та. Она не в порядке. Больше не в порядке.
И я не могу этого допустить.
— Почему все врут, когда их об этом спрашиваешь?
— Что, какие все?
— Ты говоришь, например, привет, как дела? А все отвечают — отлично. Их волосы могут гореть, а они все равно скажут — отлично. Никто никогда не говорит, например, ты выглядишь дерьмово или у меня не хватает денег, чтобы заплатить за квартиру, или я только что взял рецепт на очень плохой случай геморроя.
— Люди не любят говорить о геморрое. Это заставляет их чувствовать себя неловко.
— Но кто решил, что быть неудобным — это конец света? Вот что я хочу знать.
Она снова пожимает плечами.
— Я думаю, это должно быть, как смазка для общества.
— Смазка?
— Смазка.
Я хмуро смотрю на нее и бросаю буханки на прилавок. Он наполняется. Мне приходится бросать их в ее сторону. Этот приземляется с небольшим пухом муки, который пачкает ее черные штаны, но она не смахивает муку.
Я знаю, что такое смазка. Я просто не понимаю, зачем она нам нужна.
Она не понадобилась нам в библиотеке, когда у меня так трахнуло в голову от удара Нейта, что я забыл, что должен был пытаться быть вежливым.
Мне было приятно ударить этого придурка.
Было чертовски приятно прижать ее спиной к стеллажам, почувствовать ее запах, прижать ногу между ее ног, ощутить ее вкус на языке.
— Это то, что говорит мой отец, — говорит она мне. — Быть вежливым — это форма социальной смазки.
— Я полагал, что это выпивка.
— Что именно?
— Я думал, что выпивка — это для социальной смазки.
Она слегка улыбается.
— И это тоже.
— Не уверен, что нам с тобой нужна смазка.
Это вызывает обиженный взгляд Кэролайн. Эти большие карие глаза сузились до щелок.
Хотел бы я посмотреть, как она будет смотреть на меня, когда я проведу языком между ее ног.
И это совсем не то, о чем я должен думать.
Но невозможно перестать думать о трении и смазке, о языках, пальцах и ртах, когда она так краснеет. Когда я знаю, что возбуждаю ее. Однажды она так покраснела, когда я вернулся в свою комнату из душа в полотенце. Она смотрела и смотрела на меня с покрасневшей шеей и огромными глазами.
У меня стояк был неделю.
— Почему ты пришла сегодня вечером?
— Ты меня попросил зайти.
— До этого. Почему ты постоянно ездишь сюда, паркуешься у входа? Что тебе нужно?
Я бросаю последний кусок теста на стол, и он скользит по мучной поверхности, останавливаясь прямо перед ней.
— Я ничего не хочу.
— Я тебе не верю.
Она смотрит на меня, ноздри раздуваются, подбородок поднят. Начинает злиться, что я давлю.
Хорошо. Пусть злится. Когда она злится, она говорит.
— Как дела, Кэролайн?
На этот раз я нажимаю словами так, как я могу нажать на тесто для хлеба, сильно надавливая ладонью. Я хочу получить настоящий ответ, потому что сейчас середина ночи и мы можем лгать друг другу днем, в кампусе, в библиотеке.