Поцелуй ягуара (ЛП)

Мужчина должен был выглядеть нелепо, стоя на коленях перед ней с ее рукой, прижатой к его груди, к сожалению, он выглядел совсем не смешно. Он выглядел высокомерно; выглядел как мужчина, решивший претендовать на свою женщину.
Сексуальный, дикий, голодный. Сабан не умолял, не просил разрешения на ее сердце. Он утверждал это, и, насколько мужчина мог судить, все было так просто.
— Это не работает таким образом, — Натали чувствовала его сердце под своей рукой, сильное и твердое. — Только потому, что ты этого хочешь…
— Это не значит, что это так, — его губы искривились от горького осознания. — Но лихорадка делает это возможным, Натали. То, что ты сказала, что у тебя отняли выбор, может быть правдой с твоей точки зрения, в данный момент. Но это неправда по отношению ко мне. Если бы ты не должна была быть в моем сердце, а я твоем, этого бы не случилось.
— Сабан, в жизни нет никаких гарантий, — огрызнулась она, расстроенная, чувствуя, что его давление, принесло ей уверенность. — Я только что вырвалась из брака, который почти уничтожил меня, от мужчины, который контролировал меня. Мне не нужно прыгать из огня, да в полымя.
Когда последнее слово слетело с ее губ, жар распространился внутри ее киски, между бедер. Она стиснула зубы от мучительного удовольствия. Это была не боль. Это была потребность в удовольствии, острая, интенсивная, разрушительная для ее самоконтроля.
— Я приняла эти чертовы таблетки, — простонала она, обхватывая руками живот, надавливая, борясь со спазмами, которые рвались из нее.
— Гормон от поцелуя повышает уровень возбуждения, — мягко сказал Сабан. — Гормон в мужской сперме несколько облегчает его.
Он откинул волосы с ее лица, его твердые руки поглаживали ее лицо, принося чистое удовольствие.
— Я подозревала, — она покачала головой. — Сплетни в газетах, все эти глупые статьи. Когда я приехала в Святилище и встретила Кэллана и Меринас, то заподозрила, что часть из них была правдой.
И Натали была заинтригована, заинтересована Породой, который смотрел на нее голодными глазами и притворялся кем-то, кем он не был.
— Отчасти это правда, — согласился он. — Позволь мне успокоить тебя, Натали. Позволь мне забрать твою боль.
Его губы коснулись ее легким, как бабочка, поцелуем, и стон потребности вырвался из ее губ.
— Я буду сожалеть об этом, — она знала, что это так.
Натали открыла глаза и уставилась на него: отчаяние, нужда и страх смешались в ней.
— Я не могу справиться с кандалами, Сабан. Меня нельзя контролировать, — страх перед этим разрывал ее разум, разрушая равновесие, которое она нашла после развода.
Потому что ее контролировали. Из-за гормона спаривания, который он ввел в ее организм, из-за ее собственного тела, из-за потребности, которую она не могла отрицать, потому что все внутри нее требовало его прикосновений.
— Я позову Элли, — прорычал он. — Она может усилить действие таблеток.
Натали покачала головой, ее руки дернулись вверх, чтобы остановить Сабана, когда он двинулся, чтобы отстраниться от нее.
— Прикоснись ко мне. Просто прикоснись ко мне, — Натали чувствовала, как пот льется с ее лица, как слабость вторгается в ее тело. — Сабан, это хуже, чем она говорила. О, боже, очень плохо.
Доктор Элли Мюррей объяснила, чего она может ожидать на первой стадии лихорадки. Но она сказала, что все станет только хуже после первого секса. До этого возбуждение оставалось стабильным, немного неудобным, пока они с Сабаном не занимались сексом.
Если позже будет еще хуже, то Натали не знала, переживет ли это.
Она смотрела на Сабана, видя агонию в его глазах, зная, что он тоже этого не ожидал.
— Cher, Натали, — его большие пальцы гладили ее щеки. — Иди внутрь, подальше от меня. Я закончу ужин для тебя. Ты сможешь поесть.
Она покачала головой.
— Черт, если мы останемся, bébé, то закончим это здесь. — Сабан тяжело дышал, его грудь двигалась быстро и тяжело, а руки сжались вокруг ее лица. — Запах твоего возбуждения сводит меня с ума. Мой контроль и так достаточно ослаб.
 
Женщина нервно облизнула губы.
— Пойдем со мной.
Тот факт, что она приняла решение, что на самом деле рассматривает возможность секса с ним в этот момент, не должен был удивлять ее, но это так. Это возбуждение не было болезненным, не в смысле уровня или степени боли. Вместо этого, это была нужда, отчаяние; ее кожа горела от потребности его прикосновений, ее рот наполнялся слюной от его вкуса.
— Иди, — сказал он строго. — Я занесу еду обратно и приду к тебе.
Она покачала головой.
— Отойди от меня, Натали, — прорычал Сабан, вскакивая на ноги, удивляя ее своей горячностью. — Войти внутрь. На пять минут. Дай себе пять минут вдали от меня, убедись без моего присутствия, что твой самый мудрый выбор — это не звонить Эли.
— Ты сам это начал, — она вскочила с кресла и повернулась к нему лицом, гнев поднялся внутри нее, стуча в ее крови и пронзая ее чувства, он усиливался вместе с похотью. — Ты ввел этот странный гормон в мой организм, теперь ты должен позаботиться об этом.
Если бы Натали смогла преодолеть эту потребность, хотя бы на несколько минут, достаточно долго, чтобы снова подумать, тогда она смогла бы понять это. Но она знала, что пока он не коснется ее, пока не возьмет ее, в ее голове не будет ни одной ясной мысли.
Раздался рык.
— Сейчас я на пределе, — проскрежетал Сабан сквозь зубы. — Я не буду тебя успокаивать.
— Если бы ты попытался успокоить меня, мне, возможно, пришлось бы убить тебя, — бушевала она, ее руки оттаскивали ткань рубашки от тела, когда женщина почувствовала, как пламя потребности облизывает ее плоть. — Сабан, пожалуйста, просто прикоснись ко мне. Сделай что-нибудь, что угодно, чтобы я могла думать.
— Так, что ты сможешь найти выход из этой ситуации? — горечь наполнила его голос, но он прикасался к ней, уводя обратно в дом, забыв о стейках.
— Так, чтобы я смогла понять, как с этим справиться, — может быть, Натали и признавала, что выхода из этого нет, но она не принимала того, что, как она знала, исходило из этого.
Ей нравился Сабан. Она не понимала, как сильно он ей нравится, пока не задумалась об этом, не распределила отношения по категориям. Она заботилась о нем. Она скучала бы по нему, Боже, скучала бы так сильно, если бы его не было здесь, но она не любила его. Она не хотела его любить. И не хотела, чтобы он ее контролировал или какой-то чертов гормональный афродизиак.
Дверь за ними закрылась, и Натали оказалась прижатой к нему, а его руки, словно стальные ленты, обвились вокруг нее, когда его поцелуй стал дразнящим. Сабан облизывал и покусывал ее губы, давая вкус пряной, бурной сущности его поцелуя. Он заставил женщину желать большего. Заставил стонать. Ее руки сжались вокруг его шеи, ее язык прорвался мимо его губ, чтобы почувствовать его вкус.
— Мы не доберемся до спальни, если ты продолжишь в том же духе, — предупредил он ее своим темным, грубым голосом, рычащим хрипом, от которого по ее телу пробежала дрожь, когда одна рука, просунувшись под резинку штанов, обхватила изгиб ее попы.
— Ну и что? — Натали было все равно.
Когда Сабан прижал ее к себе, руки Натали скользнули от его шеи к пуговицам рубашки. Она хотела почувствовать его, хотела прикоснуться к нему. Недели, которые он преследовал ее по дому, этот образ разыгрывался в ее сознании. Повернувшись, оторвалась от пуговиц и выдернула материал рубашки из брюк, прежде чем потереться о Сабана, как кошка. Как будто у нее была привычка тереться об него при каждом удобном случае.
Натали хотела его. Ей не нужно было бороться с этим желанием сейчас; что-то заставило ее сделать это, вырвало выбор из ее рук, и она вдруг задалась вопросом, хорошо ли это. Стала бы она когда-нибудь охотиться на могущественного сексуального зверя, которым был этот мужчина?
Натали разорвала поцелуй, его дразнящий вкус сводил ее с ума. Ее руки сомкнулись на его рубашке, и она распахнула ее. Пуговицы разлетелись, а рычание покинуло его губы, дикое, звериное, но его грудь, наконец, обнажилась. Загорелый, твердый и жесткий, и без волос, за исключением почти невидимых, невероятно тонких волос, которые покрывали его.