Семейный лексикон
— Хватит чушь пороть! — гремел отец. — Ты что же думаешь, Сарагат социалист? Да он самый что ни на есть правый! Настоящий социализм — это социализм Нении, а не Сарагата!
— Не люблю Ненни. Ненни все равно что коммунист! Его послушать, так Тольятти [79] всегда прав! А я этого Тольятти не выношу!
— Потому что ты правая!
— Я не правая и не левая. Я за мир!
И она уходила молодой, стремительной, гордой походкой; волосы совсем седые, развеваются по ветру, шляпа в руке.
Каждое утро, отправляясь за покупками, и после обеда, когда шла в кино, она обязательно заходила ненадолго к Миранде.
— Ты так ненавидишь коммунистов, — говорила ей Миранда, — потому что боишься: они отберут у тебя прислугу.
— Конечно, если явится Сталин, чтобы отобрать у меня прислугу, я его убью, — отвечала мать. — Как я останусь без прислуги, если сама ничего не умею?
Миранда все так же сидела в кресле, накрывшись пледом, и с грелкой; светлые волосы струились по плечам, и она по-прежнему капризно растягивала слова.
Ее родителей забрали немцы. Забрали, как многих чересчур наивных евреев, не веривших в преследования. В начале войны они жили в Турине, а потом уехали в Бордигеру, чтобы спастись от холодов. Бордигера — городок маленький, все на виду; вот кто-то и донес немцам, и их забрали.
Миранда, как только узнала про их отъезд в Бордигеру, написала, чтобы они срочно бежали оттуда, ведь там их знают все. В больших городах было безопасней. Но они в ответ написали, что все это глупости.
— Мы люди мирные! Таких, как мы, никто не тронет!
Они и слышать не хотели о чужих именах и поддельных документах. Им это казалось неприличным. Они говорили:
— Мы-то здесь при чем? Мы люди мирные.
Так немцы и взяли их — ее, маленькую седовласую приветливую старушку, у которой было больное сердце, и его, грузного и спокойного.
Миранде сообщили, что родители в миланской тюрьме. Они с Альберто поехали туда и пытались передать письмо, вещи, продукты, но ничего не добились и узнали потом, что всех евреев из тюрьмы Сан-Витторе увезли в неизвестном направлении.
Миранда и Альберто с ребенком уехали под чужой фамилией во Флоренцию. Сняли две комнаты возле площади Кампо-ди-Марте. Ребенок заболел тифом, у него был сильный жар; во время бомбежек они заворачивали его в одеяло и носили в убежище.
Кончилась война; они вернулись в Турин. Альберто снова практиковал. Перед его кабинетом по-прежнему толпились больные, а он в белом халате, со стетоскопом на груди забегал в гостиную погреться у калорифера и выпить кофе.
Альберто раздался в ширину и почти облысел, только на макушке все так же торчал белобрысый редкий пушок. Временами он садился на диету и пробовал на себе всякие новые лекарства, полученные в подарок. Но по ночам его мучил голод: просыпаясь, Альберто шел на кухню и смотрел в холодильнике, не осталось ли чего от обеда.
Холодильник у них был большой и очень красивый — его подарил Адриано в благодарность за то, что Альберто как-то вылечил его; вечно всем недовольная, Миранда жаловалась:
— Зачем мне такой большой? Что туда класть? Сто грамм масла — ведь я больше не покупаю!
Оба часто и с сожалением вспоминали годы ссылки в Абруццо.
— Как здорово было там, в Рокка-ди-Меццо! — говорил Альберто.
— Очень здорово! — вторила Миранда. — Я как-то взбодрилась, каталась на лыжах и мальчика учила кататься. По утрам вставала рано и топила печку. И голова у меня никогда не болела. А сейчас опять так устаю!
— Положим, рано ты не вставала никогда, — говорил Альберто, — не будем идеализировать! И печку не топила. К нам приходила прислуга.
— Какая прислуга? Никакой прислуги у нас не было.
Железнодорожник теперь подрос. Вместе с моими детьми он играл в футбол в парке Валентино.
Он был крупный, светловолосый, с зычным голосом, а слова растягивал, как мать.
— Мама, — спрашивал он, — можно мы с братиками пойдем в парк Валентино?
— Смотрите осторожней! — предупреждала моя мать.
— Не бойся! — говорила Миранда. — Они осторожны, как змеи!
— Как ни странно, он мальчик воспитанный, — в один голос говорили Альберто и Миранда про своего сына. — И кто его воспитывал? Не мы же! Скорей всего, он сам.
— В воскресенье, возможно, поеду в горы, — объявлял иногда Альберто, потирая руки.
Альберто в горах вел себя совсем не так, как Джино или отец. Джино ездил один, изредка со своим другом Разетти; в горах он себя изматывал, любил, чтоб было холодно, ветрено, не допускал никакого комфорта, спал плохо и мало, ел на ходу что придется. Альберто же отправлялся в компании друзей; вставал он поздно, подолгу сидел в холлах отелей, разговаривал, курил, затем плотно обедал в теплом ресторане, после обеда отдыхал в кресле, вытянув ноги в домашних туфлях, и только потом шел кататься на лыжах. Правда, он катался тоже как одержимый, до изнеможения — так учили его в детстве, — никогда не умел рассчитывать свои силы и возвращался домой страшно усталый, взбудораженный, с запавшими глазами.
Миранда теперь о горах и слышать не хотела: она ненавидела холод и снег, если не считать снега в Рок-ка-ди-Меццо, где она тоже, по ее словам, каталась на лыжах, всякий раз вспоминая об этом с сожалением.
— Альберто такой глупый! — говорила она. — Едет в горы, чтобы развлечься, а на самом деле вовсе не развлекается, только устает! Ну кому нужен такой отдых? И потом, в его возрасте так уже не развлекаются! В молодости можно и на лыжах покататься, и все прочее! А в нашем возрасте другие развлечения. Вдобавок надо о здоровье думать, вдобавок годы уже не те!
— Как она меня угнетает! — говорил Альберто. — Ты меня угнетаешь! Подрезаешь мне крылья!
Иногда по вечерам к ним заходил Витторио, когда бывал проездом в Турине. При Бадольо [80] он вышел из тюрьмы. Потом он возглавлял Сопротивление в Пьемонте. Вступил в Партию действия. Женился из Лизетте, дочке Джуа. Когда Партию действия распустили, он стал социалистом. Его выбрали депутатом. Жил он в Риме.
Лизетта почти не изменилась с тех пор, как мы с ней ездили на велосипедах и она рассказывала мне романы Сальгари. Все такая же худая, пряменькая и бледная, с горящими глазами и падающей на них челкой. В четырнадцать лет она мечтала о необыкновенных приключениях, и кое-что в годы Сопротивления сбылось. В Милане ее арестовали и содержали под надзором на Вилла-Тристе. Ее допрашивала сама Ферида [81]. Друзья, переодетые санитарами, помогли ей бежать. Она высветлила волосы для маскировки. Между побегами и переодеваниями родила дочь. После войны в ее коротких каштановых волосах еще долго проглядывали обесцвеченные прядки.
Отца ее тоже избрали в парламент, и он разъезжал между Римом и Турином, а мать, синьора Джуа, до сих пор приходила, но с моей матерью они ссорились, потому что мать считала ее слишком левой; они все время обсуждали азиатские границы, и синьора Джуа приносила с собой атлас-календарь Де Агостини, чтобы документально доказать матери, что она не права. Синьора Джуа воспитывала девочку Лизетты: Лизетта была слишком молода для роли матери; она и родила-то как-то незаметно для себя, словно ее слишком внезапно перебросили из детских мечтаний во взрослую жизнь, не дав времени на размышления.
Лизетта была коммунисткой и во всем видела опасные пережитки Партии действия. Партия действия, или пе-де-а [82], как она ее называла, уже прекратила свое существование, но ее зловещая тень мерещилась Лизетте на каждом углу.
— Вы все из пе-де-а! Вы мыслите порочно, как все из пе-де-а! — говорила она Альберто и Миранде.
Витторио, ее муж, смотрел на нее как на котенка, играющего с клубком, и так смеялся, что тряслись его большой, выступающий вперед подбородок и широкие плечи.