Семейный лексикон

Каждый день она составляла себе это меню. По-моему, с особенным удовольствием она произносила «одно яблочко» как самый яркий пример своей воздержанности. Мать всегда покупала яблоки, которые в Турине называют «карпандю».
— Это же карпандю! — восклицала она тем же тоном, каким говорила о трикотаже «от Нойберга» или пальто «от синьора Белома». Отец терпеть не мог эти яблоки, чем очень ее удивлял.
  
— Как невкусные? Это же карпандю!
— Охо-хо, и почему я так люблю тратить? — вздыхала мать.
Мать и впрямь не умела придерживаться режима экономии, который сама для себя вырабатывала. По утрам после пасьянса она усаживалась с Наталиной в столовой и принималась подсчитывать расходы; обычно это кончалось перебранкой, потому что у Наталины деньги тоже не задерживались, текли сквозь пальцы. Мать говорила, что если уж Наталина наготовит, то всех нищих на паперти можно накормить.
— Твоим вчерашним мясом всех нищих на паперти можно накормить! — твердила мать.
— Мало сготовишь — он ругается, много — опять не угодишь, а вчера он сама сказала, что придет Терсилла, — огрызалась Наталина, надувая и без того толстые губы и возбужденно размахивая руками.
— Да хватит тебе руками махать! Почему никогда грязный фартук не сменишь, ведь сколько фартуков я тебе накупила — всем нищим на паперти хватит!
— Ох, бедная Лидия! — вздыхала мать, тасуя карты и подливая себе кофе. — Это же бурда, а не кофе, неужели нельзя варить покрепче?
— Кофемолка плохая. Пускай он купит другую кофемолку, сколько уж раз говорено, у этой слишком дырки большие, сразу все проваливается, а кофе — она продукт нежный, к ней подход нужен.
— Как бы я хотела быть маленьким принцем! — говорила мать, вздыхая и улыбаясь.
Больше всего на свете ее привлекали могущество и детскость, причем ей хотелось, чтобы оба эти качества сочетались: в могуществе была бы детская непосредственность, а в детскости — авторитет и независимость.
— Боже, какая же я стала страшная, старая! — восклицала она, примеряя шляпку перед зеркалом.
Шляпы мать носила только потому, что они куплены и стоят денег: на улице ей всегда хотелось снять шляпу на первом же углу.
— Как хорошо быть молодой! — с порога говорила она Наталине. — А сейчас я выгляжу на все сорок!
— Какие сорок, ему уж под шестьдесят, ведь он на шесть лет меня старше, — возражала Наталина, грозно размахивая шваброй.
Голос у Наталины был хриплый, и в нем всегда слышалась угроза.
— В этом платке ты похожа уже не на Людовика Одиннадцатого, а на Марата, — говорила ей мать и уходила из дому.
Она шла к Миранде. Миранда слонялась по дому с усталым и безнадежным видом, а ее распущенные белокурые волосы беспорядочно нависали над щеками, словно она потерпела кораблекрушение.
— Да пойди же умойся холодной водой! И пошли на улицу! — увещевала ее мать.
Холодная вода была для матери испытанным средством от лени, тоски и плохого настроения. Поэтому она сама по нескольку раз в день умывалась холодной водой.
— Теперь я трачу мало. Мы с Наталиной остались вдвоем и живем экономно. На обед бульон, отбивная и одно яблочко, — твердила мать как заклинание.
— Это ты мало тратишь? Ни за что не поверю, — говорила Миранда. — Ты такая транжирка! Вот я сегодня купила курицу. Дешево и вкусно. — Миранда произносила слово «курица» протяжно и в нос, таким образом она как бы противопоставляла свою практичность нашей безалаберности. — Вдобавок я ведь не одна, вдобавок Альберто так много ест! — Это «вдобавок» было еще одним аргументом в ее пользу.
Отец прожил в Бельгии два года. За эти два года произошло много событий.
Вначале мать все время к нему ездила, но Бельгия нагоняла на нее тоску, и к тому же мать очень боялась, что в мире вдруг что-нибудь случится и она окажется отрезанной от Италии и от меня. В отличие от других детей меня матери все время хотелось взять под крылышко, должно быть потому, что я была младшая; то же чувство она перенесла на моих детей. И конечно, ей казалось, что я в постоянной опасности, потому что Леоне часто сидел в тюрьме. На всякий случай его сажали, как только в Турин приезжал король или еще кто-нибудь из властей. За решеткой он проводил дня три-четыре, потом, когда высокий гость отбывал, Леоне выпускали, и он приходил, весь заросший черной щетиной, со свертком грязного белья под мышкой.
— Будь он проклят, этот король! Дома ему не сидится! — говорила мать.
Обычно при упоминании о короле она улыбалась: кривоногий и вспыльчивый монарх даже забавлял ее; единственное, что она ставила ему в вину, — это что «из-за такого недоумка все время сажают Леоне». А вот королеву Елену мать просто не выносила.
— Ишь, красотка! — говорила она, и это слово звучало в ее устах хуже всякого ругательства. — Безмозглая курица!
Дети мои были погодками и родились, как раз когда мой отец был в Бельгии. Мать и Наталина переехали жить к нам.
— Опять я на виа Палламальо! — говорила мать. — Но теперь она как будто получше стала, это, должно быть, потому, что я ее сравниваю с Бельгией. Куда там Льежу до виа Палламальо!
Внуки ей очень нравились.
— Оба такие прелестные, даже не знаю, кого выбрать, — говорила она, точно ее заставляли выбирать. — Какой он сегодня хорошенький!
— Кто? — спрашивала я.
— Как кто? Мой внук!
Я уже перестала понимать, о ком речь, потому что она попеременно отдавала предпочтение то одному, то другому. Что до Наталины, то она о мальчиках, как всегда, говорила в женском роде, и у нее выходило примерно следующее:
— Пусть она поспит, а то его не успокоишь, а после я поведу его гулять часика на два, чтоб она не капризничала.
Я с двумя маленькими детьми совсем замучилась, и мать решила, что надо взять няньку, потому что Наталина слишком рассеянна и неуравновешенна. Мать сама написала в Тоскану бывшим нянькам, с которыми у нее сохранились хорошие отношения; наконец одна приехала, но как раз в те дни, когда немцы оккупировали Бельгию, и, естественно, всем нам стало не до няньки, а она требовала то вышитый передник, то юбку колоколом. И все же мать, несмотря на страшную тревогу за отца, от которого не было никаких известий, ухитрилась накупить няньке передников и даже забавлялась, глядя, как эта толстая тосканка шуршит по дому своей необъятной юбкой. Я же перед этой нянькой вечно робела и тайно вздыхала по своей Мартине: она не поладила с Натаянной и вернулась к себе в Лигурию. Я боялась, что новая нянька уйдет или станет презирать меня за мои скромные запросы. К тому же толстая нянька в буфах и вышитых передниках была как бы живым укором моей нищете, ведь без помощи матери я бы не смогла держать няньку; мне представлялось, будто я — Нэнси из «Поглотителей» [66], которая смотрит из окна на свою дочку, идущую по бульвару с благообразной нянькой, и знает, что все их деньги проиграны в казино.
Когда немцы заняли Бельгию, мы, конечно, испугались, хотя все еще верили, что их наступление будет остановлено, и по вечерам мы ловили французское радио, надеясь услышать утешительные новости. Но с продвижением немцев росла и наша тревога. Вечером заходили Павезе и Роньетта, еще один наш хороший знакомый. Роньетта был высокий, румяный и грассировал, как французы. Не знаю, чем он занимался, только помню, что все время ездил в Румынию; а мы при своем сидячем образе жизни смотрели на него с восхищением, поскольку у него всегда был такой вид, будто он торопится уезжать или, наоборот, только что приехал; он, видимо, догадывался о наших чувствах и изо всех сил строил из себя делового человека и заядлого путешественника. Роньетта в своих разъездах вечно собирал слухи. До оккупации Бельгии он привозил только радостные вести, а после они окрасились в черные тона. Роньетта пророчил, что Германия скоро оккупирует не только Францию, не говоря уж об Италии, но и весь мир, что на земле не останется ни одного уголка, где бы укрыться. Прощаясь, он спрашивал меня, как дети, и я неизменно отвечала, что хорошо; однажды мать не выдержала и сказала: