Семейный лексикон

— Где Марио? — спрашивал отец, когда от Марио долго не было писем. Где его черти носят, этого осла!
Правда, Паола нам докладывала, что Марио часто ездит в Швейцарию, но не для того, чтобы кататься на лыжах. Он ни разу не вставал на лыжи с тех пор, как уехал из дому. В Швейцарии у него была любовница, худющая как жердь, и весу в ней было не больше тридцати пяти килограммов: Марио признавал только очень худых и очень элегантных женщин. Нынешняя пассия, рассказывала Паола, принимает ванну два или три раза в день. Впрочем, и Марио только и делал, что мылся, брился и брызгал на себя лавандовой водой: больше всего на свете он боялся неопрятного вида и дурного запаха. Он был почти так же брезглив, как бабушка: беря из рук Наталины кофе, он прежде всего оглядывал чашку со всех сторон — хорошо ли она вымыта.
  
— Хорошо бы Марио попалась достойная жена! — мечтательно говорила мать.
Отец немедленно взрывался:
— Какая жена! Этого еще не хватало! Ни о какой женитьбе не может быть и речи!
Умерла бабушка, и мы поехали во Флоренцию на похороны. Ее похоронили в семейном склепе рядом с дедушкой Паренте, «бедняжкой Региной» и многочисленными другими Маргаритами и Регинами.
Отец теперь говорил о ней «бедная моя мама», и слова эти произносил с особой любовью и скорбью. При жизни он всегда глядел на бабушку свысока, считая, что она не большого ума. Впрочем, так же он обходился и со всеми нами. А теперь, когда она умерла, он прощал ей недостатки и слабости как невинные и заслуживающие снисхождения.
Бабушка оставила нам в наследство свою мебель. Мебель эта, по словам отца, была «очень ценная», но матери она не нравилась. Однако, когда Пьера, жена Джино, подтвердила, что мебель прекрасная, мать смущенно умолкла: она очень доверяла мнению Пьеры и ее вкусу. И все же, по мнению матери, мебель была слишком громоздкая и тяжеловесная: там были, например, кресла, которые дедушка Паренте вывез из Индии, — черного резного дерева, а вместо подлокотников — слоновьи головы; потом небольшие скамеечки, черные с позолотой, кажется китайские, множество фарфоровых статуэток, столовое серебро с фамильными гербами, оставшееся от Дормитцеров — боковой ветви нашего рода: в награду за денежную ссуду они получили от Франца Иосифа баронский титул.
Мать боялась, что Альберто, когда приедет из пансиона на каникулы, снесет что-нибудь в ломбард. Поэтому она заказала буфет, запиравшийся на ключ, и туда поставила весь фарфор. Она постоянно твердила, что бабушкина мебель не подходит для нашей квартиры — загромождает ее и совсем не смотрится.
— Эта мебель, — слышали мы каждый день, — не для улицы Палламальо!
Тогда отец решил сменить жилье, и мы переехали на проспект Короля Умберто, в небольшой старый дом, выходивший окнами на бульвар. Наша квартира находилась в нижнем этаже, и мать была очень довольна этим, поскольку до улицы рукой подать, не надо таскаться вверх и вниз по лестнице и можно даже выходить «без шляпы». У нее была мечта выходить «без шляпы», что отец ей строго-настрого запрещал.
— Но ведь в Палермо я всегда выходила без шляпы! — оправдывалась мать.
— В Палермо! Вспомнила, что было пятнадцать лет назад! Посмотри на Фрэнсис! Разве она когда-нибудь выходит без шляпы?
Альберто оставил пансион и приехал в Турин сдавать экзамены за лицейский курс. Экзамены он сдал на отлично, чем нас просто поразил.
— Что я тебе говорила, Беппино? — торжествовала мать. — Когда он хочет, он может учиться.
— Ну а теперь? — спросил отец. — Что мы с ним теперь будем делать?
— Ну что ты будешь делать с этим Альберто! — в который раз вспоминала мать тетю Друзиллу.
У тети Друзиллы тоже был сын-лентяй, и она часто повторяла:
— Ну что ты будешь делать с этим Андреа!
Это ей, тете Друзилле, принадлежала еще одна знаменитая фраза:
— Что ж, и тебе есть в чем на люди показаться!
Иногда летом она выезжала с нами в горы, снимала дом неподалеку и, хвастаясь перед матерью одеждой своего сына, приговаривала:
— Что ж, и Андреа есть в чем на люди показаться! Сразу же по приезде в горы Друзилла шла на ферму, где продавали молоко, и говорила:
— Я даже готова чуток переплатить, но чтоб молоко мне приносили раньше, чем другим.
Дело кончалось тем, что молоко ей приносили в то же время, что и нам, а брали с нее дороже.
— Ну что ты будешь делать с этим Альберто! — все лето повторяла мать.
Друзиллы в тот год не было: она давно перестала выезжать с нами в горы, но в ушах у матери все еще стояли эти ее слова. Альберто на вопрос о его планах сказал, что собирается заняться медициной.
Сказал он это с равнодушно-смиренным видом, пожимая плечами. Альберто был высокий, худощавый блондин с длинным носом и пользовался успехом у девушек. Роясь в его ящиках в поисках квитанций из ломбарда, мать то и дело натыкалась на пачки писем с фотографиями девушек.
Он не виделся больше ни с Пестелли, который успел обзавестись семьей, ни с Пайеттой, которого по выходе из исправительного дома снова арестовали. Его судили и по приговору Особого трибунала отправили в заключение в Чивитавеккью. У Альберто теперь был новый друг — Витторио.
— Витторио, — говорила мать, — очень способный мальчик из вполне приличной семьи! Это Альберто у нас недотепа, но друзей он выбирать умеет.
Альберто так и остался на языке моей матери «оборванцем» и «недотепой», хотя теперь, после сдачи экзаменов за лицейский курс, трудно было понять, какой смысл она вкладывает в эти слова.
— Негодяй! Мерзавец! — орал поздно вечером отец, когда Альберто возвращался домой. Он так привык орать, что орал даже тогда, когда Альберто случайно возвращался рано. — Где тебя черти носят?
— Да вот, задержался, друга провожал, — по обыкновению, отвечал Альберто своим звонким, чистым, веселым голосом.
Альберто ударял за белошвейками, но не оставлял без внимания и девушек из хороших семей. Он бегал за каждой юбкой, ему нравились все, а поскольку он был веселый и добрый парень, то ухаживал и за теми, которые не нравились. Он поступил на медицинский факультет и в анатомическом театре частенько попадался на глаза отцу, чем тот был ужасно недоволен. Однажды отец показывал студентам диапозитивы и вдруг разглядел в темноте зала зажженную сигарету.
— Кто курит? — завопил он. — Чей это собачий сын осмелился здесь курить?
— Это я, папа! — отозвался знакомый радостный голос, и все засмеялись.
Когда Альберто должен был сдавать экзамен, отец с самого утра места себе не находил.
— Он меня опозорит! Он же ничего не учил! — говорил он матери.
— Ну погоди, Беппино! — успокаивала его мать. — Погоди, ведь еще ничего не известно.
— Сдал на отлично! — сообщала вечером мать.
— На отлично! — вспыхивал отец. — Да ему поставили отлично только потому, что он мой сын! Не будь он моим сыном, обязательно бы провалился!
И мрачнел еще больше.
Впоследствии Альберто стал очень хорошим врачом. Но отец упорно отказывался в это верить. И когда мать или кто-нибудь из домашних, заболев, говорили, что надо бы показаться Альберто, закатывался своим громоподобным смехом.
— Еще чего выдумали! Много он знает, ваш Альберто!
Альберто и его друг Витторио гуляли по проспекту Короля Умберто.
У Витторио были черные волосы, квадратные плечи, выпирающий, длинный подбородок. У Альберто — светлые волосы, длинный нос и небольшой, мягкий подбородок. Друзья разговаривали о девушках. Иногда о политике, потому что Витторио входил в тайную политическую группу. Альберто, казалось, вовсе политикой не интересуется: он не читал газет, не давал оценок и никогда не вступал в дискуссии, до сих пор вспыхивавшие между Марио и отцом. Однако к заговорщикам его тянуло. Со времен своей гимназической дружбы с Панеттой Альберто увлекался заговорами, хотя и не принимал в них участия. Ему нравилось быть другом и доверенным лицом заговорщиков.
  
Встречая Альберто и Витторио на улице, отец лишь сухо кивал им. Ему даже в голову не приходило, что один из них мог быть заговорщиком, а другой — его доверенным лицом. Парни, с которыми водил дружбу Альберто, всегда вызывали у него недоверие, смешанное с презрением. К тому же отец и не думал, что в Италии еще могут быть заговорщики. Он был глубоко убежден, что, кроме него, антифашистов в Италии осталось совсем немного. И все это люди, с которыми он привык встречаться в доме Паолы Каррары, подруги моей матери и Анны Кулишёвой.