Концерт Чайковского в предгорьях Пиренеев. Полет шмеля
Мы прошли по дороге к ресторану и действительно, через несколько минут тьма рассеялась огнями, и зазвучала постоянная тут музыка. Это и был обещанный Эстеллой ресторан.
Он был довольно большой, но только за счет обширного двора. Ресторан был стилизованный, что в Испании большая редкость. Обычно тут все делается по американскому стандарту — все белое, все чистое, все стерильное. Насколько это тут возможно, конечно…
Ресторан был обнесен невысокой живой изгородью из жестких кустов. Посередине был двор, в котором стояли несколько столиков. Над столиками висели фонари, прикрепленные к протянутой над двором проволоке. Эти фонарики освещали каждый свой столик. И они были разноцветные — синий, зеленый, желтый…
А вокруг, по периметру двора были расставлены гончарные изделия — горшки и прочее. Прочее — это вазы, большие и маленькие, узорные и гладкие, статуэтки из глины, кружки, расписные тарелки, кувшины… Чего тут только не было.
— А, — сказала Эстелла, когда мы осмотрелись. — Это ресторан и одновременно магазин гончарных изделий. Специально для туристов.
— Богатых туристов, — среагировал я.
— Нет, не думаю, — ответила женщина. — Гончарные изделия вообще довольно дешевые. Да и откуда здесь богатые туристы? Богатые отдыхают в других местах. Испанское побережье нынче не в моде.
— Так что я могу купить себе глиняный горшок? — поинтересовался я.
— Да, на память обо мне, — ответила Эстелла, рассматривая стоящие на деревянных полках изделия.
— Ты хочешь, чтобы на память о тебе я купил горшок?
— Нет, ты можешь купить статуэтку, например, — сказала она, рассматривая как раз некое уродливое создание, напоминающее знаменитую костенковскую «Венеру»…
— Давай сядем вот здесь, — предложила Эстелла, подводя меня к крайнему столику у самой изгороди.
— Тут близко от дороги, — сказал я, но тут же понял, что это не имеет никакого значения. Дорога была пуста и стояла тишина вокруг. Мы сели за столик, у которого нас уже ждал официант. Посетителей было так мало, что он нас заметил уже давно и теперь с напряжением в глазах ждал, сядем мы или покинем его заведение. На всякий случай он зазывно улыбался.
— Сделай заказ ты, — предложил я Эстелле, с первых же слов поняв, что этот пожилой человек не знает никакого языка кроме каталонского наречия…
Эстелла заказала что-то, а потом объяснила мне:
— Это сам хозяин ресторана. Он сказал, что сегодня у него так мало гостей, что он дал выходной официанту. И обслуживает сам.
— Очень благообразный старик, — уважительно сказал я, рассматривая его седые волосы и седые баки, в то время, как хозяин расставлял на нашем столике посуду. Из открытой двери кухни доносилась музыка. Наверное, это было просто радио.
— Вот еще что хорошо в этом ресторане, — сказала Эстелла, прислушиваясь. — Здесь играют не всякую современную ерунду. Послушай, какая красивая музыка.
Я уловил мелодию, которую исполнял оркестр. Это был сюрприз, но я понимал, что это случайность. Простое совпадение.
— А ты знаешь, что это за музыка? — спросил я женщину.
— Нет, — улыбнулась она. — Я училась музыке, когда была еще девочка, но теперь все позабыла. Но это очень красивая музыка, да?
— Да, — сказал я. — Это первый концерт Чайковского… Для фортепиано с оркестром…
Радио играло громко, на полную мощность. Звуки скрипок разносились далеко вокруг, они пели, они стонали, они проживали вместе с композитором свою трагическую судьбу.
Первый концерт для фортепиано с оркестром… Он гремел над предгорьями Пиренейских гор, он сотрясал темноту южной ночи, он волновал и ласкал одновременно.
Как часто эта музыка Петра Ильича звучала в залах с мраморными колоннами, в холодных и блестящих интерьерах дворцов. На зеленых площадках американских университетов, где ее исполняют студенческие оркестры…
Она звучит в Париже и в Туркестане, среди песков. И в Синайской пустыне, где ее исполняют эмигрировавшие из России евреи-музыканты.
— Ты знаешь эту музыку? — спросила Эстелла.
— Да, когда я был маленьким, моя мама часто водила меня в филармонию, — ответил я. — Она у нас в Петербурге очень красивая. Белый зал с белыми колоннами и кресла с красной обивкой. Так было всегда.
В дверях стоят старушки-билетерши. Они всегда аккуратные, и обязательно с подсиненными седыми букольками. Летят года, минуют эпохи, а старушки всегда такие же. Все может измениться везде, а в нашей стране — в особенности. Но ты точно знаешь, что стоит тебе прийти в филармонию — уж что-что, а старушки в букольках будут на месте. Наверное, они умирают и меняются, но традиции остаются…
— И это твоя любимая музыка? — поинтересовалась женщина.
— Я посвящаю ее тебе, — сказал я. — Хоть и не я ее написал, но все мы с композитором соотечественники, так что он в этом случае должен меня извинить.
— Спасибо, — ответила совершенно серьезно Эстелла. — Когда ты уедешь, я куплю пластинку с этой музыкой и буду иногда ставить ее. И вспоминать тебя.
— Как тот генерал в стихотворении, которое я тебе читал? — улыбнулся я.
— Ну, да, совсем как генерал, — грустно ответила она.
Кроме нас посетителей было еще пятеро. Они все сидели за столиком в другом конце ресторана. Это были туристы из какой-то северной страны. Говорили они на каком-то языке, похожем на немецкий. Голландский или норвежский — кто его знает…
Парни были здоровенными битюгами, про которых говорят, что на таких можно пахать. Отъелись на хороших западных продуктах… Девицы, которые были с ними — краснощекие, кровь с молоком. Телки, как из племенного совхоза. Глупые глаза, жующие рты, громкие голоса…
Вообще, чем больше ездишь по Европе, тем меньше понимаешь стенания наших политиков. Они кричат с ужасом: «Нас могут не принять в Совет Европы…» или: «От нас отвернулась Европа…» Глядя на этих племенных бычков и телок с идиотскими выкриками и бессмысленным хохотом, начинаешь думать, что может быть ничего и нет страшного в том, чтобы не присоединиться к таким, и остаться самими собой…
Ну не возьмут меня в компанию развязных и невоспитанных детей маразмирующей цивилизации. Подумаешь, велика честь была… «От нас отвернется Европа»! Ха, испугали. Этот что ли, с тупыми глазами, вытирающий жирные руки о штаны, от меня отвернется? Да пусть отворачивается на здоровье. Наши-то хоть на людях себя вести умеют…
Хозяин принес бутылку вина, закуску.
— За нас, — сказал я, наполняя бокалы. — За нашу короткую встречу.
— Не короткую, — возразила Эстелла, хмурясь. — Мне не нравится так говорить… За нашу недолгую любовь — так лучше, правда?
— Правда, — согласился я. — За нашу недолгую любовь. И завтра твой муж заберет тебя у меня и увезет отсюда. Так что за недолгое блаженство!
Мы выпили вина. Оно было терпким и ароматным.
— Это южное вино, — сказала Эстелла. — Я специально заказала такое. Здешнее, северное, мне кажется немного водянистым.
— Может быть, — сказал я, но развивать тему не стал. После наших «Эрети» и «Вазисубани» никакие испанские вина не кажутся слишком водянистыми…
— Почему ты такой грустный? — спросила Эстелла, заглядывая мне в глаза.
— Позволь вернуть тебе твой вопрос, — ответил я. — А ты отчего?
— Наверное, мы чувствуем с тобой одно и то же, — печально сказала Эстелла и голос ее задрожал. — Как это глупо и странно — встретить человека… И он тебе понравился. Но ты замужем, у тебя проблемы… А он скоро уедет в Россию…
— Знаешь, — сказал я. — Ты могла бы приехать ко мне в гости. Это несложно. Хочешь?
«А почему бы и нет? — подумал я. — Я — мужчина холостой, квартира у меня есть… Пусть она приедет ко мне».
— Это невозможно, — сказала Эстелла. — Я слишком виновата перед мужем. Еще одного предательства он мне не простит.
— Почему мы не встретились с тобой раньше, — сказал я в сердцах. — Еще до этой ужасной истории с террористами…
— Если бы мы встретились до истории, — улыбнулась Эстелла. — Я бы вообще не пошла на близость с тобой. Потому что прежде я такого себе представить не могла.