Сверхчеловек. Попытка не испугаться

Сегодня генетика предлагает новую форму такой свободы — свободу от деградации. Каждое поколение приносит с собой 50–100 новых мутаций, и не все они нейтральны. Современные условия жизни снижают силу естественного отбора: медицина спасает слабых, питание сглаживает дефекты, и вредные мутации больше не элиминируются, как в доиндустриальном мире. Это хорошо — гуманно, справедливо. Но у этого есть и обратная сторона: рост мутационной нагрузки.
  
Дело не только в плавном «испарении интеллекта». Современные исследования показывают, что ослабление естественного отбора увеличивает частоту мутаций, влияющих на репродуктивные функции, особенно на мужскую фертильность. Например, гены, экспрессируемые исключительно в мужских половых клетках (тестикулах), накапливают в два раза больше делетериозных (вредных) однонуклеотидных полиморфизмов (SNP) по сравнению с генами, активными в обоих полах (Nature Communications, 2014;). Это связано с тем, что такие мутации не подвергаются отбору у женщин, позволяя им передаваться через женские линии без негативных последствий до тех пор, пока они не проявятся у мужчин. По оценкам, около 30% случаев мужского бесплодия связаны с отсутствующими у роителей (de novo) или с накоплением слабовредных аллелей (Genome Biology, 2016;)
Ослабление естественного отбора в условиях современной медицины (вакцины, антибиотики) позволяет накапливаться в генах иммунной системы мутациям, которые ранее отсеивались из-за инфекционных болезней (Genome Biology, 2016;). Это может проявляться в увеличении частоты аллелей, связанных с аутоиммунными заболеваниями (например, астма, болезнь Крона) или с повышенной восприимчивостью к инфекциям. Исследование 2062 человеческих геномов, включая 1179 древних, показало, что за последние 45 тысяч лет частота рисковых аллелей, связанных с астмой, диабетом и ожирением, стабильно растет. Это связано с генетическим дрейфом и ослаблением отбора в популяциях, где инфекции уже не являются основной причиной смертности.
Ослабление отбора в условиях изобилия пищи привело к увеличению частоты мутаций, связанных с метаболическими нарушениями, такими как ожирение и диабет 2-го типа (PubMed, 2019). Эти мутации, ранее отсеивавшиеся из-за низкой выживаемости в условиях голода, теперь накапливаются, так как люди с такими аллелями выживают и воспроизводятся.
Помимо снижения IQ накопление мутаций в генах, связанных с функцией мозга, может влиять на другие аспекты нейронной деятельности, такие как поведенческие расстройства. Исследования показывают, что до 30% случаев аутизма связаны с де-ново мутациями, которые накапливаются из-за ослабленного отбора (PMC, 2016). Эти мутации затрагивают гены, регулирующие синаптическую пластичность и нейронные связи. Частота таких мутаций растет, так как люди с легкими формами расстройств аутического спектра могут иметь детей, передавая эти аллели (Genome Biology, 2016;). Это особенно заметно в популяциях с высоким уровнем медицинской поддержки.
Издержки самоприручения
Можно и дальше приводить примеры нарастающей биогенетической деградации человечества, но вернемся к интеллекту, поскольку именно миф о сверхумных постлюдях, которые покорят обычных человеков, — один из наиболее ярких и устойчивых в общественном мнении.
Итак, если взглянуть на историю вида Homo sapiens в масштабе десятков тысяч лет, можно заметить одну пугающе устойчивую тенденцию: размер мозга человека уменьшается. И это не случайная флуктуация. Согласно данным палеоантропологии, за последние 10–15 тысяч лет средний объем черепной коробки у человека сократился примерно на 150–200 кубических сантиметров — это как если бы мы «потеряли» мозг размером с хороший помидор. Для самовлюбленного существа, считающего разум венцом эволюции, это должно быть тревожным сигналом.
Иногда эту цифру пытаются обесценить: дескать, «меньше не значит хуже». Но такое утешение хрупко. Потому что параллельно с этим наблюдением все больше подтверждений получает гипотеза самоприручения человека — идея, что современный человек является не только эволюционным потомком охотника-собирателя, но и социально одомашненным животным, структурировавшим собственную агрессию, снижавшим риски деструктивного поведения — возможно, ценой когнитивного ослабления.
Гипотеза самоприручения Ричарда Рэнгема и Брайана Хэра утверждает, что Homo sapiens в процессе эволюции прошел путь, схожий с доместикацией животных, таких как собаки или лошади, но без внешнего «хозяина». Вместо этого люди сами себя «приручили» через социальные и культурные механизмы, которые отбирали индивидов с более кооперативными, менее агрессивными и более социально адаптивными чертами (Current Anthropology, 2019; Nature Reviews Genetics, 2021). Этот процесс привел к изменениям в генетике, морфологии и поведении, сделав нас более «одомашненными» по сравнению с нашими предками и родственными видами, такими как неандертальцы.
Гипотеза опирается на аналогию с синдромом доместикации у животных, где отбор на дружелюбность приводит к побочным эффектам: уменьшению лицевого черепа, снижению агрессии, изменению гормональных профилей и даже когнитивных способностей (Trends in Genetics, 2014). Ключевая идея: социальное давление в человеческих группах (например, изгнание или казнь агрессивных индивидов) действовало как отбор, формируя современного человека.
Показателен в этом смысле эксперимент с чернобурыми лисицами (Vulpes vulpes) Дмитрия Беляева. Дмитрий Константинович Беляев, советский генетик, начал свой знаменитый эксперимент в 1959 году в Институте цитологии и генетики СО АН СССР (Новосибирск). Его целью было изучить процесс доместикации, моделируя, как дикие виды превращаются в одомашненные через искусственный отбор. Беляев выбрал чернобурых лисиц, потому что генетически они близки к собакам, но не подвергались доместикации ранее. Эксперимент продолжается до сих пор (долгие годы под руководством Людмилы Трут, 1933‒2024) и ее коллег, охватывая более 60 поколений лисиц (Trends in Genetics, 2014).
Эксперимент показал, что, если селектировать по признаку доброжелательности к человеку, у животных со временем появляются не только поведенческие изменения (меньше агрессии, выше послушание), но и физиологические: уменьшение мозга, изменение гормонального фона, снижение базового уровня тревожности. У прирученных особей чаще формируется инфантильность, повышенная доверчивость и зависимость от хозяина.
И вот теперь вдумайтесь: если мы как вид начали самоприручение, формируя общество, правила, табу, мораль и законы — то не стали ли мы в буквальном смысле прирученными самими собой?
Если агрессия вытеснялась, а «острые» когнитивные особенности — нестандартность мышления, склонность к независимым суждениям, взрывной интеллект — начали подвергаться социальной репрессии, то почему бы не предположить, что этот отбор начал отсеивать не только буйных, но и творчески опасных? Не слишком ли часто в истории сжигали именно тех, кто думал иначе?
Самоприручение может быть выгодным на уровне группы — оно уменьшает внутриколлективное насилие, способствует кооперации, позволяет строить сложные общества. Но оно может быть эволюционно катастрофическим, если начинает подавлять механизмы вариативности и когнитивной дивергенции, особенно когда процесс выходит на уровень глобальной популяции.
Результат — постепенное формирование популяции, в которой всё меньше острого, всё меньше необычного, всё больше предсказуемо-мягкого и управляемого. Мозг становится меньше — физически. Поведение — более шаблонным. Мы не глупеем мгновенно, но выполаскиваем когнитивную остроту по миллиграмму за каждое поколение.
  
Кто-то скажет: и что в этом плохого? Разве не лучше общество вежливых, скромных, неагрессивных граждан, чем толпы гениальных, но деструктивных социопатов?
Но здесь мы подходим к границе биополитики: ведь именно разумные отклонения создают возможность для движения. Именно «дефекты системы» становятся ее эволюционными точками роста. Искусство, наука, этика, технологии — всё это рождается не из мягкой срединности, а из пикового напряжения ума, который выходит за пределы нормативной матрицы.