Сломленные

Джеки готов был расплакаться, и Вилли насмешливо ему улыбнулся. Он растирал руки, стараясь побыстрее восстановить кровообращение, одновременно тихим певучим голосом приговаривая:
— Как же мне не терпится заняться этими двумя парнями…
Он явно чувствовал себя хозяином положения.
— Как вкусно пахнут мои сандвичи, парни. Мясо, помидоры, сыр и огурцы. Эти русские знают, как с вами обращаться, а? И поделом вам, гнусные предатели, сволочи. Подставили всех, на кого работали.
Он отвесил Джеки пинка в голову. Ганнер взвыл, и Вилли испытал полное удовлетворение.
— Ну и где теперь ваши приятели? Ага, без них вы уже не такие смелые? — Вилли заводил сам себя, зная, что русские сейчас либо наблюдают за ним, либо слушают. Он знал, что его используют, но был этому даже рад. — Радовались, что подставили меня и Пэта, а? Небось надрывали животики вместе с Томом Броутоном? Ну что ж, есть такая старая поговорка: смеется тот, кто смеется последним. И посмотрите-ка, что мы имеем. Вы двое свалились на меня как манна небесная, и, как только руки мои отойдут немного, я с вами разделаюсь.
Он засмеялся, а Ганнер и Партридж в отчаянии закрыли глаза.
Вилли Гэбни имел репутацию настоящего психа. Кроме того, он считался лучшим другом Патрика Келли. Джеки и Джоуи пришел конец, они в этом нисколько не сомневались.
— Ну хватит, Таша, прекращай этот спектакль и выкладывай правду.
Кейт и Дженни какое-то время сидели молча, не сводя с женщины глаз и давая ей выплакаться. Таша довольно талантливо ломала комедию, но сопереживать ей никто не собирался.
Наконец Таша подобрала с пола сигареты и, непрестанно кашляя и шмыгая носом, закурила. Глубоко затянувшись, она пробормотала:
— Вы всегда меня ненавидели, сволочи.
Кейт возвела глаза к потолку:
— О, ради бога, смени пластинку. Да кому ты нужна! Ты оказалась здесь только потому, что позволяла использовать своих детей в грязных и безнравственных целях. Из-за тебя Дэвид чуть не убил своего отца, из-за тебя нам пришлось арестовать человека, который, в отличие от тебя, является достойным членом общества. Благодаря тебе и Керри Элстон нам приходится отдавать детей в приюты и арестовывать их так называемых матерей. Если ты это имеешь в виду, тогда, возможно, ты и права. Я доберусь до сути ваших делишек, Таша, даже если мне придется продержать тебя здесь всю ночь.
Таша снова глубоко затянулась.
— Когда ты в последний раз видела инспектора Баркера?
Таша побледнела, но быстро овладела собой.
— О чем это вы? Я его уже лет сто не видела.
— Врешь.
— Если это Бейтман вам наплел, так вам лучше быть с ним поосторожнее. Он всегда меня ненавидел, чертов гомик. Держит себя так, будто его дерьмо не пахнет!
— Почему ты вдруг заговорила о Бейтмане? Что связывает его с Баркером?
Она покачала головой с таким видом, будто удивлялась их глупости.
— Все знают, что Бейтман его ненавидит. Они давным-давно друг друга знают. Бейтман совсем как вы, вечно всех подозревает в совращении детей.
Дженни расхохоталась:
— А ты хочешь сказать, что ты не совратительница? Ты отдавала своих детей незнакомой женщине, которая красила их, одевала, как маленьких женщин, потом фотографировала с мужчинами… По-твоему, это не совращение? Объясни, по какой логике ты живешь.
Наташа замотала головой:
— Вам не удастся заставить меня говорить. Надо раненько встать, чтоб меня поймать.
— Ну, «раненько» у каждого свое, — заметила Кейт. — Судя по рапортам твоего опекуна, ты встаешь только к обеду, дорогуша. Не слишком обременительно, так?
Дженни рассмеялась, а Наташа снова замотала головой:
— Ничего вы от меня не добьетесь. Мне плевать на все, что вы тут говорите, и на ваши угрозы. Я не видела Баркера уже давно и ничего о нем не знаю. А теперь я требую адвоката.
— А как насчет Сьюзи Харрингтон? — резко произнесла Дженни. — Я слышала, она тоже в этом замешана. До сих пор водит компанию с Баркером, так?
— Какая Сьюзи? — с удивлением спросила Наташа. — Прошу прощения, леди, ничем не могу помочь. Никогда о такой не слышала.
 
— Прекрати лгать.
Девушка пожала плечами:
— Оп! Попробуйте, поймайте!
Она издевалась над ними.
— А теперь, повторяю, мне полагается адвокат, который будет представлять мои интересы! — рявкнула Наташа. — Так в законе записано! Пока мне не дадут адвоката, я не собираюсь ничего говорить, ясно? Я утверждаю: телка, которую я не знаю, просила меня одолжить ей детей. Это как если бы грабитель утверждал, будто купил видик или телик в кабаке у какого-то типа. Вы не можете доказать, что было не так. Если бы могли, меня бы уже давно посадили по-настоящему, а вы обе отправились бы домой к своим кобелям.
Наташа говорила неприятную правду — приходилось это признать.
Дженни поднялась, посмотрела на ухмыляющуюся Ташу сверху вниз и неожиданно влепила ей затрещину. Слетев со стула на пол, Наташа обожглась сигаретой. Она сидела на полу, сосала ожог и продолжала улыбаться, глядя Кейт в глаза.
— Вам обеим не запугать меня, — сказала она с видом победителя. — Я буду стоять на своем. Я сделала ошибку, и я за это расплачиваюсь. Я отпустила своих детей с незнакомой женщиной и буду наказана за эту глупость. Но не более того. Вы не сможете ничего доказать.
Дженни двинулась к ней, но Кейт удержала ее. Конечно, Наташа так и напрашивалась на хорошую взбучку. Кейт и самой ужасно хотелось всыпать ей по первое число, но это было бы безумием.
Барбара Эпштайн громко постучала в дверь, затем, встав на колени, открыла почтовый ящик. Странный запах ударил ей в нос, и она резко отпрянула. Это был сладковатый запах, похожий на запах прелых листьев.
Барбара поднялась и осмотрела площадку, затем, спустившись этажом ниже, постучала в дверь отполированным до блеска медным молоточком. На стук вышла пожилая женщина.
— Вы не видели Шерон с верхнего этажа? — волнуясь, спросила ее Барбара. — Шерон Палистер?
Женщине на вид перевалило за семьдесят, но волосы ее были ярко-голубого цвета, а губы намазаны оранжевой помадой. Она покачала головой:
— Думаю, она уехала. Обычно этот чертов ребенок орет не затыкаясь, но в последнее время его не слышно. Так что, думаю, она поехала навестить свою мать. Она иногда к ней ездит.
Барбара заволновалась еще сильнее:
— Я и есть ее мама. И я никак не могу ей дозвониться.
— А, так это вы названиваете днем и ночью? Черт, этот телефон трезвонит так, будто он в моей квартире.
Судя по всему, женщина собиралась причитать до бесконечности, но Барбара перебила ее:
— Я приехала из Эдинбурга — хочу выяснить, где моя дочь. Вы мне не подскажете, кто может что-нибудь знать о ней?
Женщина снова затрясла голубыми волосами:
— Спросите у кого-нибудь из остальных незамужних мамаш. Развели тут разврат, никто не замужем, просто безобразие.
Дверь захлопнулась прямо перед носом Барбары. Тогда она повернулась к двери напротив, перевела дыхание и тихонько постучала. Ей открыл мальчик лет четырех, со светлыми волосами и поразительно зелеными глазами.
— А мама говорит, что ее нет.
Барбара даже смогла улыбнуться:
— Скажи своей маме, что пришла мама тети Шерон с верхнего этажа.
В крошечную прихожую вышла молодая женщина с черными волосами, заплетенными в длинную косу, перекинутую через плечо. Глаза у нее были зеленые, как у сына.
— О, здравствуйте. Я думала, это за долгами пришли, а я сейчас на мели. Входите, пожалуйста.
Ее хрипловатый голос звучал дружелюбно, и Барбара вошла, хотя в квартире было очень жарко и странно пахло. Войдя в комнату, она поняла: пахнет пылью и свежей краской. Кухня, загроможденная коробками и банками, находилась в процессе окраски в ярко-желтый цвет. Но девушка так приветливо встретила нежданную гостью, а Барбара так устала, проделав долгий путь из Эдинбурга, что с благодарностью приняла приглашение выпить чашечку чая.