Балийские рассказы
– Ты вернулась, – сказал Маде. Он постарел за год – чуть ниже ростом, чуть тяжелее взглядом, но улыбка жила так же, как море – тихо.
– Я обещала, – сказала я. – И привезла тебе что-то.
Я достала из рюкзака книгу – бежевую, с грубой бумагой, на обложке – ободранный нос «Suka Jaya», и на обратной стороне – маленькие ладони Putri Laut.
Он перевернул, провел пальцем по своему имени – I Made Arta – маленькие буквы посреди больших.
– Bagus sekali, – очень хорошо, – сказал он без многословия. – Значит, лодки говорили не зря.
– Это ты говорил, – возразила я.
– Нет, – он улыбнулся. – Я только переводчик.
Мы любим говорить: «Море – свобода». Возможно. Но на севере Бали я увидела другое: море – договор. Оно дает ровно столько, сколько ты способен уважать. Лодка – не мечта о свободе, а инструмент уважения: к воде, ветру, рукам, терпению, памяти предков и будущим детским ладоням.
Люди уходят работать в гостиницы, водить экскурсии, варить капучино, потому что так проще кормить семью. В этом нет предательства. Но когда в банжариате снова собирают бамбук для аутригеров и подтесывают доску по старой линии, у мальчишек глаза становятся круглее. Это – не «возвращение к корням». Это – продолжение речи.
Туристы ищут здесь «кайф» океана – коктейль, закат, музыка. И получают это щедро. Но под слоем «кайфа» живет остров, который умеет быть строгим. Он запоминает те руки, что учились держать весло, и те глаза, что не опускаются перед водой.
Когда я теперь слышу ночью дождь по стеклу, мне слышится не просто погода. Мне слышится хрип «Suka Jaya», которую вытащили на песок, чтобы она стала музеем без стен. И мне кажется, что, если бы у моря была библиотека, там стояли бы не книги – лодки. Каждая – с историей на борту.
И в какой-то момент я почувствовала, что Бали требует другого отношения – не собирать истории, а участвовать в их продолжении. Хоть одной фотографией, где важны не мы, а вытертые места на борту – там, где годами лежали чужие ладони.
Письмо из детства
Утро в Джимбаране пахло рыбой и дымом от жаровен. Рыбаки в темных саронгах тянули лодки на песок, и борта глухо скрипели, как старые двери. Женщины перекрикивали друг друга, торгуясь за цену тунца и махи-махи. На пляже гудел рынок: корзины с еще блестящей рыбой, крики «Икан! Икан!», резкий запах соли и йода.
София привыкла начинать день именно здесь, среди рыбацкого хаоса. Она приехала на Бали не как туристка, а волонтер: помогала детям в местной школе учить английский. В Джимбаране все было иным, чем на открытках. Вместо вилл с бассейнами – простые каменные дома за резными воротами, вместо спа-салонов – уличные лотки с дурианом, а вечерами – ряды кафе вдоль берега. Там горели цветные фонарики и весь пляж превращался в одну большую кухню, где в дыму жарились креветки.
Софии нравилась эта атмосфера: здесь жизнь чувствовалась настоящей, без глянца.
В один из жарких дней она разбирала старый шкаф в классе. Шкаф был перекошенный, с облупившейся краской. Среди потемневших тетрадей и учебников ее пальцы наткнулись на плотный конверт.
На нем детской рукой было выведено неровными буквами:
«Ваян. 2008»
София осторожно вскрыла конверт. Внутри – листок с простыми словами, написанными криво и с кляксами:
«Я хочу стать пилотом. Чтобы летать над океаном, и чтобы моя семья мной гордилась. А моя мама улыбалась, когда я возвращался с работы.»
Она перечитала несколько раз. Письмо было трогательным, как застывший кусочек детской души. Она вспомнила свои детские мечты, и как хотела стать врачом, чтобы помогать людям.
Вечером София показала письмо учителю, седовласому Пак Маде.
– Это писал мальчик по имени Ваян, – сказал он после паузы. – Сын рыбака. Все время рисовал самолеты в тетрадях. Глаза у него горели небом.
– А где он сейчас? – спросила София.
– По-моему, работает здесь же, в Джимбаране. У него фруктовая лавка.
Они вышли на улицу. Солнце садилось, и с минарета рядом тянулся азан – мягкий, тягучий, словно сам воздух отзывался на зов. Люди останавливались, кто-то шел к мечети, а пляж внизу уже оживал: фонарики загорались один за другим, официанты расставляли столики, и над океаном стоял густой запах морепродуктов.
Фруктовая лавка оказалась небольшой. На прилавке лежали пирамиды манго, змеиные фрукты, бананы. Мужчина лет тридцати с загорелым лицом перекладывал плоды.
София подошла.
– Извините… Вы Ваян?
Он поднял голову.
– Да. А вы кто?
Она протянула конверт.
– Я нашла это в школьном шкафу.
Он взял письмо, задержал дыхание и тихо улыбнулся:
– Господи… Я писал это пятнадцать лет назад.
Они присели на низкие табуреты прямо у лавки.
– Я мечтал быть пилотом, – сказал Ваян. – Сидел на крыше и смотрел на самолеты. Казалось, они уносят меня куда-то туда, за горизонт. Но отец заболел, нужно было работать. Учеба – дорого. Я остался помогать семье.
София слушала, а вокруг шумела улица: кто-то вез мотоцикл с корзинами рыбы, дети гоняли мяч, над головой в небе парил воздушный змей.
– Я не стал пилотом, – сделав паузу, продолжал Ваян – Но у меня есть дети. Двое. Они ходят в школу, смеются, мечтают. И когда я вижу их глаза, я понимаю: вот мои крылья.
В тот вечер София пошла по пляжу Джимбарана. Туристы сидели за столиками, ели креветки с дымящихся грилей, пили кокосовую воду. Фонарики отражались в черной глади океана. А где-то позади, на узких улицах, звучал вечерний азан.
Она думала о письме, о Ваяне, о его мечте.
Когда-то ей казалось, что стать врачом – значит помогать людям. Она вспомнила сегодняшнее занятие, детские лица, вопросы, которые они задают, их неловкие английские слова и радость, когда получается правильно.
И ей вдруг стало понятно: в детстве она верила, что мечта – это кем ты станешь.
А оказалось – это то, что остается в тебе, когда годы проходят.
Память времен
Северо-восток острова просыпался не спеша. Перед рассветом море дышало глубоко и ровно, и когда с востока прокатилась первая розовая волна света, черный вулканический песок начинал блестеть, как шлифованное стекло. Лодки-джукун с изогнутыми аутригерами шуршали по гальке, их корпуса были разрисованы детскими, почти наивными орнаментами – глаза у носов, ресницы, ленты, звезды. Рыбаки, убаюканные ночной водой, молчали – в эту пору слова казались лишними.
Лукас пил крепкий балийский кофе на террасе маленького варунга и смотрел, как из темноты выныривают силуэты. Он был тридцатилетним немцем, который однажды приехал на восточный Бали на пару недель, а остался на годы – сначала из упрямства, потом из любви. В Европе у него была постоянная усталость под скулами и привычка просыпаться от будильника, а здесь будил его шум волн, и будильник казался оскорблением.
В блокноте рядом – короткие, рваные записи с прошлой ночи:
«Сирена. Пламя. Люди бегут по палубе. Я под водой, но слышу их голоса.»
Сны не отпускали его несколько недель. В них всегда был корабль – длинный, тяжёлый, из прошлого. И чувство, что тебя зовут.
Сегодня он собирался снова нырять к «Либерти» – американскому кораблю, который был выброшен к берегу после торпеды в 1942-м и окончательно ушел под воду позже, когда Агунг вздрогнул и сдвинулся мир. Лукас водил туда десятки туристов в неделю, знал каждый люк и каждую щель, но плавал один редко. Сегодня – хотел плыть один.
– Снова к «Либерти»? – спросила хозяйка варунга, Путу, поставив перед ним тарелку с рисом и жареными бананами.
– Снова, – улыбнулся он.
– Будь вежлив, – сказала она просто. – Там – люди.