Развод. Я (не) буду твоей (СИ)

— К кому именно? — дежурная поднимает на меня уставшие глаза.
— София! София Логинова! Её только что привезли! — я стучу пальцами, цепляясь руками за стойку. — Я её сестра, Карина. Вот документы! — я начинаю судорожно рыться в сумке, доставая паспорт и медицинский полис, хотя, кажется, его у меня не спрашивают.
— Успокойтесь, пожалуйста. Заполните вот это, — женщина равнодушно протягивает через окошко бланк на клипборде. Мои руки трясутся так, что я едва могу держать ручку.
  
— Прошу вас, скажите, как она? В порядке? Это что-то серьёзное? — я заполняю графы, почти не видя букв.
— Состояние стабильное. Никаких угроз жизни нет. Все подробности вам расскажет лечащий врач, — её ответ — выученная, бесчувственная фраза, от которой мне хочется кричать.
Я злюсь. Злюсь на себя за эту панику. Я не должна переживать за неё. Не после всего, что она сделала. Я думаю об этом, пока пишу свою фамилию, пока заполняю остальные данные. Я не имею права её жалеть. Она этого не стоит.
Но под этой злостью глухо стучит другая мысль, честная и страшная: я не хотела такого исхода. Да, я хотела, чтобы сестра призналась во всём. Во вранье, в предательстве, во всей этой грязи. Но не так. Не вот так, в больничном коридоре, с изуродованной машиной и…
— Дыши, — тихо говорит Женя, положив мне руку на плечо. Его прикосновение возвращает меня в реальность. Я протягиваю заполненные бумаги дрожащей рукой.
— Проходите на третий этаж. Дальше вас направит дежурная сестра, и по состоянию пострадавшей вам всё расскажут там же.
Мы идем к лифту. Я нервно, раз за разом жму на кнопку вызова. Он будто издевается, не едет.
— Давай по лестнице, — говорит Женя. 
Мы бежим вверх по холодным бетонным ступеням. Сердце колотится не только от бега, но и от страха. От осознания всей катастрофы.
На третьем этаже находим единственного врача.
— Простите, моя сестра, София Логинова… Она поступила…
— Это не ко мне, — отрезает она, не глядя. — Вам туда, — она указывает в конец коридора, на дверь с табличкой: “Ординаторская”.
Мы идем туда. Я стучу, почти не дыша. Из-за двери доносится тихое и бездушное: “Войдите”.
В кабинете, за столом, сидит мужчина лет сорока. Он смотрит в бумаги. Его лицо выражает полную сосредоточенность.
— Здравствуйте, я Карина. Моя сестра, она…
— Здравствуйте, — перебивает Женя, его голос звучит гораздо холоднее и собраннее моего. — Она сестра недавно поступившей пациентки Софии Логиновой.
Врач медленно поднимает на нас взгляд.
— А… той пьяной дамочки, которая ни о чём не думает? — его слова сухи и лишены сочувствия.
Меня задевает это, задевает до слёз, но сейчас это не важно.
— Что с ней? Как она?
— Она спит, — говорит врач, откладывая бумаги. — При поступлении была в сильном психомоторном возбуждении. Пришлось ввести успокоительные препараты. Ей сделали КТ, УЗИ. У нее ушибы, лёгкое сотрясение головного мозга, резаная рана на предплечье, которую уже зашили. И, собственно, по ней это все.
Он говорит профессиональным, бесстрастным тоном, но в его глазах я вижу что-то ещё. Что-то, что заставляет мое сердце замереть.
— По ней все, а что… что с ребёнком? — выдавливаю я.
Врач смотрит на меня, потом на Женю, и его лицо становится ещё более серьёзным.
— Плод нежизнеспособен. УЗИ показало отсутствие сердцебиения. Судя по всему, смерть плода наступила сутки-полтора назад. Скорее всего, сильнейшая алкогольная интоксикация организма матери. Причины пока точно неизвестны, но смею предположить, что все же причина в чрезмерном употреблении алкоголя. Отсюда интоксикация. Уровень алкоголя в крови у вашей сестры при поступлении был запредельным.
Слова повисают в воздухе. Плод нежизнеспособен. Мёртв. Интоксикация. Они ударяют по мне, как физическая сила. Я отступаю на шаг. В ушах звенит.
— Что… что теперь делать? — шепчу я.
— Нужна операция. Надо извлечь нежизнеспособный плод. Пока не начались осложнения у неё самой. Она сейчас в палате. Как только ее стабилизируют, необходимо будет оперировать.
Всё внутри меня обрывается. Пустота. Шок. Женя крепче сжимает моё плечо, словно пытаясь удержать меня на земле.
— Спасибо, доктор, — я слышу его голос будто издалека. — Что нам сейчас делать? Где ждать?
— В коридоре на этом этаже. О результатах вас проинформируют.
Мы выходим из кабинета. Дверь закрывается с тихим щелчком. Я останавливаюсь посреди холодного, пахнущего лекарствами коридора и просто стою. Не плачу. Не кричу. Просто стою, глядя в одну точку на грязно-жёлтой стене.
Женя обнимает меня, прижимает к себе. Его тепло пробивается сквозь ледяное оцепенение.
— Всё будет…, — начинает он, но я не слышу конца фразы.
Её ребёнок мёртв. Из-за её пьяного безумия. Из-за её ненависти. Из-за всего этого кошмара, который она сама и создала. И теперь я стою здесь, и мой гнев, и мое осуждение, и всё, что я испытывала к ней, разбивается в прах об одну простую, чудовищную правду: моя сестра потеряла ребёнка. И часть её самой умерла вместе с ним.
  
Глава 36
 
Карина
Я сижу в палате, на стуле у стены. Не держу её за руку. Не шепчу ей ничего утешительного. Я просто здесь. Присутствую физически, но эмоционально отрезана пропастью. Я не могу снова стать ей сестрой. Не могу стать той, кем была до всего этого ужаса.
— Карина, поешь, — нарушает тишину голос Жени. Он протягивает мне завернутую в бумагу шаурму. Она ещё теплая. Я даже не слышала, как он вышел.
— Спасибо, — бормочу я. Откусываю кусок, но он сухой и какой-то безвкусный. Он застревает у меня в горле. Я с трудом проглатываю.
— Как мы ей скажем? О том, что… случилось, — тихо спрашиваю я, глядя на неподвижное лицо Софии. — Это же…
— Карина, она сама это сделала. Она не думала головой. Это полностью ее вина, и ей за это платить, как бы грубо это сейчас не звучало, — Женя садится рядом, его голос твёрдый. — За все приходится платить, и такова цена за ее безалаберность.
— Может, нам стоило её остановить?
— Как ты себе это представляешь? Ты бы дралась с ней за бутылку? И что бы из этого вышло? В лучшем случае она бы просто ударила тебя. А если бы что-то серьёзное? Тогда ты бы здесь лежала вместо неё, а я оказался бы за решеткой.
— Ты прав, мы бы ничем ей не помогли.
— Вот и правильно. Карина, успокойся, — он перебивает мою глупую логику. — Мы не можем нести ответственность за её поступки. Тем более после всего, что было.
— Но она же…
— Я понимаю. Но ничего не изменить. Она сошла с ума. Признай это. И дело не в тебе или во мне, а в её помешательстве. Ей не нужен был этот ребенок. Она лишь хотела с его помощью разрушить нашу семью.
София постепенно приходит в себя. Сначала шевелится ее рука. Она издает странный гортанный звук. Ее веки начинают дрожать.
Я моментально вскакиваю, откидывая шаурму на тумбочку. Но за руку её не беру. Не могу. Не знаю почему. Наверное, все еще не могу её простить. Женя встаёт рядом, готовый к чему угодно.
Она открывает глаза. Растерянные, мутные. Смотрит в потолок, потом медленно переводит взгляд на нас.
— Где я? — её голос хрипит.
— В больнице, — сухо отвечает за меня Женя, и в его голосе нет даже намека на жалость или сострадание.
— Что я тут делаю?
— Ты не помнишь? — я смотрю в ее глаза, и мне кажется, что алкоголь все еще бурлит в ее крови.
— Не особо. Голова болит.
— Женя, позови врача, — говорю я, не отрывая от нее глаз.
— Зачем врача? — она пытается приподняться, но слабость валит её обратно.
— Тебя должны сначала осмотреть.
Женя кивает и выходит. Мы остаёмся одни. София бледная, губы пересохшие, потрескавшиеся.
  
— Хочешь воды? — спрашиваю я.
— Нет. Во рту какая-то дрянь.
— Тебе поставили капельницу. Вроде какой-то физраствор или что-то такое, чтобы нейтрализовать алкоголь в твоей крови.
— Зачем? Разве я просила об этом?