Развод. Я (не) буду твоей (СИ)

— А если мы проиграем, сделав этот шаг? — поворачиваюсь к нему, и моё отражение в его глазах кажется потерянным и маленьким.
— Тогда мы будем знать, что боролись до конца. Всеми возможными способами, — он притягивает меня к себе. Я прижимаюсь лбом к его груди, слушая знакомый, успокаивающий ритм сердца. — И до официального расторжения брака дело не дойдёт, Карина. Я в это верю. Нам всё равно дадут месяц на раздумья. У нас будет время. Целый месяц, чтобы найти правду и всё остановить.
  
Его слова — соломинка, за которую я цепляюсь. Месяц. Тридцать дней. Не вечность.
— А если не найдём? — шепчу я в его кофту.
— Значит, будем искать дольше. Но искать вместе. Даже если на бумаге мы будем не вместе. Договорились?
Я киваю, не в силах говорить. Он медленно отпускает меня. Мы одеваемся и молча выходим из квартиры, которая внезапно кажется такой хрупкой и временной.
Здание ЗАГСа выглядит так же, как и в день нашей свадьбы. Тот же фасад, те же ступеньки. Только сейчас на них нет рассыпанного риса и не стоят смеющиеся гости. Стоит лишь промозглая серая мгла, и наша пара в полной тишине.
Внутри пахнет все тем же. Официальной бумагой, дешевым освежителем воздуха и призраками тысяч чужих клятв. Запах, который раньше казался мне волнующим, теперь режет ноздри, как нашатырь. Каждая деталь бьёт по памяти, превращаясь в укор.
Мы занимаем очередь. Все те же скамейки. Я сажусь, и подо мной скрипит та же пластмасса, что и в день нашей свадьбы, когда мы ждали регистрации, перешептываясь и смеясь.
Несколько минут томительного ожидания и нас вызывают в кабинет. Там нас встречает женщина с недовольным лицом. Она берёт наши паспорта и свидетельство о регистрации брака, которое еще пахнет новизной.
— Стрельцовы? — уточняет она и тут же бросает взгляд на дату регистрации в свидетельстве. Её брови медленно ползут вверх. — Вы же недавно зарегистрировались. А сегодня… подаете на развод? Прошло же всего-ничего. Вы серьёзно?
Её тон выдает смесь осуждения и циничного любопытства. Я смотрю на нее и мне хочется провалиться сквозь пол. Как же стыдно. Как глупо.
— У нас… так сложились обстоятельства, — глухо говорит Женя.
— Обстоятельства, — фыркает она, начиная заполнять бланк. — Молодые, красивые, поженились, а через пару недель бежите подавать на развод. Вы вообще понимаете, что брак — это не шутка? Это ответственность. Жизнь. А вы как в трамвай сели, прокатились и вышли.
Каждое её слово как пощечина. Особенно потому, что она права. Мы позволили втянуть себя в этот кошмар.
— Мы всё понимаем, — говорю я, и мой голос звучит так тихо, что она переспрашивает.
— Что-что?
— Мы понимаем, — повторяю я громче, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Ну, раз понимаете…, — она цокает языком и протягивает нам бумаги для заполнения. — Заявление о взаимном согласии. Заполняйте. Я все зарегистрирую, а потом ждите вызова. На примирение вам дается месяц. Подумайте еще сто раз, нужно ли вам это.
Мы молча заполняем графы. В причинах развода Женя пишет размашисто: “Непреодолимые разногласия”. Звучит как насмешка. Самые непреодолимые разногласия сейчас не между ним и мной, а между нами и безумной реальностью, которую создала София.
Женщина забирает бумаги, ставит штампик. Этот звук сухой, финальный.
— Всё. Ждите извещения о дате расторжения. Можете идти.
Мы выходим из здания, но свежий воздух не приносит облегчения. Меня начинает трясти. Мелкая, предательская дрожь во всём теле, от колен до кончиков пальцев. Я останавливаюсь, прислоняюсь к холодной стене. Женя тут же оказывается рядом. Его рука твёрдо ложится мне на спину.
— Держись. Всё хорошо. Мы просто сделали ход. Теперь твоя сестра расслабится.
— Я очень хочу верить, что так все и будет. Тем более, у нас будет подтверждение, что мы действительно это сделали. Нам же придет уведомление?
— Да. Должно. Карина, я клянусь тебе, — говорит он, с трудом выговаривая слова сквозь сжатые зубы, — что найду, как она это провернула. До того, как поставят этот штамп. Я найду.
— Я знаю, — я смотрю на него, и в его глазах нет сомнения. Только усталая решимость. — Я верю тебе, — говорю я чётко, глядя ему прямо в глаза. — И я люблю тебя.
Он не отвечает словами. Просто притягивает меня к себе в крепкое, быстрое объятие, и я чувствую, как его собственное тело слегка дрожит. 
Мы вместе идем к машине. Он заводит двигатель, включает передачу, и через полчаса мы уже стоим возле подъезда нашего дома.
— Возвращайся домой, — вдруг говорит он, не глуша двигатель.
Я смотрю на него, не понимая.
— Ты не идёшь?
— Нет.
Растерянность накрывает меня с новой силой. После всего, что было, остаться одной в этой пустой, проклятой квартире?
— А ты? Куда ты собрался?
Он поворачивается ко мне. В его глазах горит тот самый огонь, который я видела, когда он говорил о борьбе. Только теперь он холодный, сфокусированный.
— Спасать наш брак.
Сердце замирает.
— Как? 
— Не волнуйся. Я скоро вернусь. Доверься мне. Я лишь попробую вывести твою сестру на нужные эмоции.
Он говорит это так просто, будто собирается в гараж проверить масло. Но я вижу напряжение в его скулах, в том, как он сжимает руль.
— Я поеду с тобой.
— Нет. Я поеду один. Ты возвращайся домой. Я скоро вернусь.
Он притягивает меня к себе настолько, насколько позволяет панель между нами, и целует в лоб. Быстро, нежно.
— Всё будет хорошо. Я обещаю.
Я выхожу из машины. Стою на тротуаре и смотрю, как он разворачивается и уезжает, растворяясь в потоке машин. 
Спасать наш брак. Один. Пока я возвращаюсь в пустую квартиру, где каждый уголок напоминает о том, что мы только что подписали бумагу, чтобы всё это разрушить.
Я закусываю губу, заставляя себя повернуться и пойти к подъезду. У нас есть месяц. Всего один месяц.
  
Глава 27
 
Женя
Дорога к её дому — это марш-бросок по собственной ярости. Я еду на пределе, едва замечая светофоры. В голове каша. Вспомнить. Надо вспомнить.
“Очень давно”. Это ключ. Но я не могу найти в памяти ни одной зацепки. Только пустота и растущее от этого бешенство. Одновременно я прокручиваю, как преподнести все Софии про развод.
Надо бить наотмашь, её же оружием. Фактами и холодной жестокостью. Карина сейчас одна, ждет моего возвращения. Она верит мне. И я не имею права проиграть.
Я паркуюсь у её хрущёвки, выхожу из машины и закрываю дверь с такой силой, что она чуть ли не слетает с петель. Подъезд воняет кошачьей мочой и отчаянием. Я взлетаю по лестнице, через две ступеньки, и сердце колотится не от нагрузки, а от адреналина. Вот её этаж. Вот её дверь. Я не звоню, я колочу в неё кулаком. Удары гулкие, злые, как выстрелы.
Секунды томительного ожидания. Потом щелчок. Дверь приоткрывается. София. В коротких, откровенных шортах и простой майке. В руке бокал. В нём что-то красное, похожее на вино, но меня это не волнует. Мне плевать, чем она занимается и как губит свою жизнь.
Увидев меня, её глаза округляются от удивления, но почти мгновенно в них появляется привычное, сладкое, хищное любопытство.
— Это что за визит? Скучал? — голос сиплый, игривый.
Я прохожу внутрь, толкая дверь плечом. Квартира в беспорядке, пахнет застоявшимся воздухом и… вином.
— Заткнись, — рычу я, обрывая её на полуслове.
Она отступает на шаг, но не пугается. Наоборот, ее губы растягиваются в ухмылке.
— Ой, какой сердитый. Что случилось, Женечка? Карина не дала?
Я замечаю почти пустую бутылку от вина на столе.
— Почему пьешь? Ты же беременна, черт возьми! Где твой материнский инстинкт к ребенку, который, как ты говоришь, от меня и по любви?
  
Она смотрит на бокал, потом на меня, и её лицо освещает торжествующее понимание.
— А, вот оно что. Теперь ты заботишься о нашем ребенке? Понял, что он всё же твой? Смирился?
Этой фразы достаточно, чтобы сорвать все предохранители.