Старые недобрые времена 2 (СИ)

Рассмеявшись еле слышно, она упорхнула на кухню, и вовремя. Папаша Лемар, скрестив руки на груди, появился в дверном проёме и встал, опершись на косяк и закуривая.
Его глаза, насмешливые и всё понимающие, прожигают, кажется, саму душу, выворачивая наизнанку то, что было, и даже то, чего не было. Просчитать его, понять, как-то подстроиться, у попаданца решительно не выходит! И дело тут, пожалуй, не в какой-то запредельной сложности внутреннего устройства Камиля-Леона, и не в недостатке интеллекта молодого человека, а в эмоциях, перехлёстывающих через края, и решительно мешающих думать обо всём, что хоть как-то, хоть косвенно напоминает об Анет.
  
Любовь, это, наваждение… Бог весть! Но здесь и сейчас он счастлив.
Докурив, папаша фыркнул, прошёл мимо Ежи, и, приотворив дверь, выкинул окурок на улицу.
— Да ешь ты спокойно, — насмешливо буркнул он, возвращаясь назад, — остынет всё! Для чего тогда Анет готовить, если ты не ценишь?
— А… — парень только сейчас осознал, что всё это время не ел, и кажется, даже дышал через раз, — да, спасибо, месье Лемар.
— Ешь уж… л-любовничек, — ответил папаша, почти скрывшись на кухне.
' — Чёрт…' — окончательно засмущался Ежи, для которого реплики такого рода пока что в новинку. Хотя и прошла почти неделя, но привыкнуть… может, потом? С возрастом, нарастив броню цинизма, обзаведшись шрамами расставаний и разрывов, он научится спокойно реагировать на такие подколки, но пока…
… сложно!
Вздохнув философски, он принялся наконец за завтрак, воздав должное и омлету с ветчиной, и нескольким видам сыра, и бриошам, и, разумеется, запив всё это несколькими чашками кофе со сливками.
После завтрака, выйдя на улицу и купив у мальчишки-разносчика свежий номер «Фигаро», он поднялся к себе, где, скинув туфли и верхнее платье, устроился в старом кресле с газетой, чувствуя не то чтобы волнение, но какое-то любопытство на грани тревожности. Подходят к завершению переговоры между Россией и коалицией Союзных государств, и не то чтобы его это как-то касается, но…
Вздохнув, он развернул наконец газету, и, пробежав глазами по заголовкам, быстро наткнулся на нужное.
— Сплетни о Нессельроде? — вскинул попаданец бровь, слепо шаря рукой по столику в поисках портсигара, — Опять какая-нибудь ерунда!
Несмотря на весь свой скепсис, читал он внимательно, впитывая крохи информации, из которой хоть как-то пытался составить впечатление о русской и европейской политике. «Фигаро», несмотря на отчётливую желтизну страниц, не боится поднимать очень острые темы, и, пожалуй, настоящей политики в ней побольше, чем во многих солидных газетах — которые он, к слову, тоже читает.
— Ерунда, — подытожил он, закончив читать о былых любовниках Нессельроде, — и кому это интересно?
— Хотя… — он задумался, — если в контексте старых привязанностей? Нет, всё равно ерунда!
Информацию о передаче Аландских островов обратно Швеции, он воспринял равнодушно, равно как и то, что Российская Империя настояла на демилитаризованном их статусе. Ну, ожидаемо[i]…
Менее чем через полчаса, дочитав газету, выругался почти беззвучно, взбудораженный новостями. Вот с одной стороны, какое ему дело до того, что Карс остался за Россией[ii]? Ну, пусть даже, по факту, права Российской Империи на Карс и прилагающие земли урезали так, что и прав, по сути, никаких и не осталось! Но Карс — за Россией!
Радоваться победе России? Да как-то не выходит… не потому, что он желает стране поражения, а просто не видит, или вернее — не помнит Карс, равно как и весь Кавказ, в составе Империи.
Беспрерывные войны! Набеги с одной стороны, карательные экспедиции[iii] — с другой. А результат? Ноль! Зеро! И понимание… ну или знание, послезнание, что эти земли невозможно удержать в рамках Империи. Никак!
Одни только мучения… Что для солдат, кровью которых, к гадалке не ходи, будет цементироваться граница, что для русских крестьян, которых непременно погонят, как каторжных, в чужое для них место — жить и умирать там, где они не выбирали!
А местные? Тоже ведь… кого с земли согнали, а кого и в землю! Ну а теперь, согласно мирному договору, их, не до конца согнанных, не дорезанных, предлагается каким-то образом встраивать в реалии нового мироустройства, перемешивая с солдатами, которые их сгоняли и убивали, и с русскими крестьянами, которые заняли их землю…
— Пся крев! — ругнулся попаданец мыслям, — А что я могу сделать⁈ Что⁈
В сердцах вскочил было, заходив по комнате, но поняв, что распаляется ещё больше, попытался угомониться.
— Сколько там? Не пора ли? — отщёлкнув крышку на часах, он глянул на них и скривился, — Ещё почти два часа…
Встаёт он рано — и давняя привычка, и проживание в доме пекарей вносит свою лепту. Специально они его не будят, но и не специально хватает, да…
И так-то бы ничего, но жизнь в Париже начинается поздно, и встреча с друзьями, на которую они пригласили его вместе с Анет, ещё не скоро. Сейчас Матеуш, Якуб и Бартош, вероятнее всего, ещё спят, а ему…
Не слишком охотно, парень всё-таки достал дневник, который взялся вести с недавних пор. Не то чтобы он чувствует острую необходимость, но, за неимением доверенного собеседника, которому можно выговориться, сойдёт.
Заметки, горькие и болезненные, о крепостном детстве, когда знаешь, что вот он, твой хозяин… и он же твой отец! Вперемешку — размышления о нравственности крепостничества вообще, и о том, что если господа не видят греха держать в рабах своих детей, то нравственно ли такое общество вообще, и тем более — Церковь, которая не только не восстаёт против таких вещей, но и полностью поддерживает существующий порядок?
Зарисовки… а рисовать он, и притом хорошо, умел и в прошлой жизни, и учён в этой. Выходит, кажется, неплохо…
Ну и разумеется — стихи, какие помнит, целиком или обрывками, парочка песен с нотами — в надежде не то продать, а не то и… он и сам не знает.
Всё это сумбурно, без желания кому-то бы ни было показать, а так… как часть терапии! Ведь кажется, в психологии есть что-то такое… верно?
— Жорж! — послышался снизу голос Пьера, работника, а по совместительству и не очень дальнего родственника Папаши Лемара, — Твои друзья пришли!
Нервно дёрнув головой в сторону двери, Ванька чертыхнулся, захлопывая дневник, и вновь чертыхаясь.
— Ну да, — недовольно констатировал он, вновь раскрывая страницы, — смазались чернила, разумеется! Хорошо хоть, перо не гусиное, а металлическое…
Вздохнув по утерянным благам цивилизации — таким, как шариковая ручка и центральная канализация, спрятал дневник в саквояж, не то чтобы не доверяя Лемарам, но…
— Жорж!
— Да иду! Спускаюсь уже! — раздражённо крикнул он в ответ.
— Чёртов Пьеро, — пробурчал он, выходя из комнаты, — не нравлюсь я ему!
С Пьером, претендентом на руку, сердце и прочие части тела Анет, не сложилось, впрочем, выражается это в мелочах подобного рода, не более, по крайней мере, пока. Да и претендент он разве что в собственных мечтах!
— Наконец! — недовольно приветствовал его Пьер, — Мог бы и побыстрее спуститься! Я, знаешь ли, не твой работник!
Покосившись на него и вздёрнув бровь, отвечать постоялец не стал. Отношения отношениями… но платит Ежи папаше Лемару полновесными франками, из которых, в том числе, складывается заработок работника.
Впрочем, пусть его. Ежи пытался поговорить с Пьером на второй или третий день пребывания в доме, но, быстро убедившись, что человек он неумный, ленивый и пустой, но притом с амбициями не по росту, быстро прекратил.
  
— Жорж! — коротышка гасконец налетел на него, тряся руку и заглядывая в глаза, — Хоть ты скажи своему поляку…
— Опять они, — усмешливо сказал Матеуш, оттесняя товарища и похлопывая Ежи по плечу, — два барана на мосту!
— А что на этот раз? — для порядка поинтересовался попаданец, зная примерный список тем.