Шпеер (СИ)

Не просто не любил.
Г. Дж. ненавидел Рождество всеми фибрами души.
С декабря по январь он особенно остро сознавал, как бесконечно одинок — до щемящей боли в груди, до гложущей тоски и мутного беспокойства.
Быть может, Г. Дж. Поттер был не такой, как все.
Ненависть к светлому божьему празднику превратилась в привычку, засела где-то глубоко внутри. Гарри ничего не ждал от Рождества, кроме распродаж в супермаркетах, чужого веселья и необъяснимой грусти, крадущейся к сердцу тихими кошачьими шагами.
Еще в далеком детстве Г. Дж. был лишним за праздничным столом. Лет в семь он написал Папаше-Рождеству проникновенное письмо и честно бросил в камин. Старый весельчак не только не ответил, а и вовсе забыл о его, Гарри Поттера, существовании. Хорошо, тетя спохватилась и подарила племяннику блокнот, в котором Гарри тут же зафиксировал серьезное жизненное наблюдение: «Фазэ Крисмас свинья».
Конечно, в последние годы было грех жаловаться: одно Рождество повезло провести в задымленном баре с крепко выпившим крестным, второе, домашнее и романтическое, — при свечах с Чоу. Праздник с пьяным Сириусом оказался повеселей свечной романтики, несмотря на нелюбовь Г. Дж. к попойкам.
В этом году про Рождество и думать было глупо. И всё же, хотелось того или нет, но оно было здесь, незримо и торжественно ступая праздничными башмаками по городским мостовым.
Гарри брел в толпе жизнерадостных и смеющихся, чувствуя себя пришельцем из другой галактики. Счастливцы громко разговаривали и толкались, кто-то пьяно похлопал Г. Дж. по плечу, а хохочущая девушка осыпала горстью серебристого конфетти.
Где-то в отдалении распевали рождественские гимны. Все вокруг — огоньки, крикливое убранство витрин, суета и шумиха — казалось нарисованным, ненастоящим, картинкой из книжки, которую хочется закрыть и спрятать подальше в чулан.
Он забрел в кишащий народом супермаркет и надвинул на глаза выданную Скримджером кепку. Впрочем, никто его и не узнавал — Гарри вновь превратился в черноглазого мальчишку лет семнадцати.
«Что я здесь делаю?» — он мрачно оглядел витрины с мужскими аксессуарами вроде браслетов и цепочек. Что-то подсказывало ему, что Северуса не удивить мишурой, даже если это дорогие часы Van Cleef с картой звездного неба.
«Ты просил рассказать тебе сказку, Шатц... А я... не могу думать ни о чем... Пусто. Страшно. Что они с нами сделали?»
Он оглянулся, пытаясь вычислить охраняющего его агента, но по-прежнему никого не заметил: невидимый ангел-хранитель слился с толпой. Внезапно Гарри замер, вглядываясь вдаль.
Вниз по эскалатору, наводненному пестрым людским потоком, плыла пани Барбара, обвешанная пакетами.
Забыв обо всем на свете, Гарри рванул к лестнице, проворно распихивая людей локтями.
— Барбара! — крикнул он и отчаянно замахал рукой.
Пани Шпеер едва не упала, от удивления забыв перешагнуть с эскалатора на пол. Гарри подхватил ее в объятья вместе с многочисленными сумками и корзинкой.
— Что с твоими глазами, Гарри? Прямо как у Се... Ох. Черные совсем.
— Как у Северуса. Вот именно, — радостно оскалил зубы Гарри. — Наконец-то вы попались, пани!
Барбара рассмеялась и погладила его по щеке.
— Мы на «ты», забыл?
Г. Дж. смотрел в ее сияющие глаза: там уютно пряталось то волшебное домашнее Рождество, о котором он не смел и мечтать.
— Я ничего не забыл, — сказал он.
* * *
— Нет-нет, пана Малфоя я сама понесу, — вцепилась в корзинку Барбара.
— Кого-кого? — не понял Гарри.
— Замминистра.
Она откинула плетеную крышку, и на Г. Дж. вытаращились голубоватые кошачьи глаза с длинным зрачком. Не успел Гарри и моргнуть, как в край корзинки вцепились серые когтистые лапки, пленник переносного домика мяукнул и пружинисто рванулся, намереваясь покинуть тесную обитель из лозы.
Пани Шпеер по-хозяйски затолкала голову кота внутрь, прикрыла мохнатое тельце пледом и захлопнула крышку.
— А что ты хотел, — сказала пушистому спутнику она. — Тут тебе не Литтл-Уин. И к ветеринару надо, и по магазинам.
— Я его знаю! — по-детски обрадовался Гарри. — Это вредный кот с Прайвет-драйв! Дядя его отравить хотел. Малфой? — он расхохотался, только сейчас сообразив, какой клички удостоился любитель напакостить в чужой гостиной. — Почему Малфой?
 
Пани Шпеер прижала к бедру корзинку, чтобы та не тряслась. Они побрели по улице, не беспокоясь, куда и зачем.
— Характер у него гордый, о mój Boże, — сказала Барбара. — Прибегает голодный, ему миску накладываешь, а пан Котовский ходит вокруг, в независимость играет, мол, я еще подумаю, съесть ли ваше кушанье, или уйти, подняв хвост. Отвернешься — миска пустая, мыть не надо. Когда уехала с Джимми в реабилитационный центр, оказалось, закрыла пана в гараже, видно, спал он там... Два дня взаперти просидел. В гараже стол и лавки у нас, мы накануне с приятелем Райнера сидели, пили, Джимми провожали, ужин так и остался неубранный, и колбаса, и ветчина. Наш пан и колбасного кружочка не тронул, а ведь какой голодный-то был!
— Не допрыгнул, может? — засмеялся Гарри, отогнав видение: заместитель министра в дорогом сером костюме лежит на штабеле дров и тоскливо косится на объедки пьяного пиршества польских эмигрантов.
— Моль поймать на антресолях — допрыгивает, — возразила Барбара. — Малфой самый настоящий.
Дойдя до пустующей скамейки, Гарри стер ладонью росу с деревянного сиденья и сгрузил многочисленные пакеты.
— Расскажи про Джимми, — сказал он.
Барбара села, поставив на колени кошачью корзинку и обняв ее руками. Г. Дж. невольно засмотрелся на профиль своей спутницы — тонкий красивый нос, изящный изгиб бровей, высокий лоб — немолодое, но до странности привлекательное лицо.
«Лучше, красивей, благородней Ее Величества! — почти с благоговением подумал он. — В сто, в тысячу раз!»
— Джим всего три дня, как в Центре, — сказала Барбара. — А я... уже скучаю по нему, дуреха. Хоть и навещаю каждый день. Умом понимаю, надо переступить через себя. Северус... Раз уж ты узнал, кто он для нас... Пан Северус когда-то заявил, мол, нельзя жить для других, даже если это наши дети. Каждый должен жить для себя. Глупо жертвовать собой ради кого-то. Может, намекал, чтоб замуж вышла, уж не знаю. Но когда я видела его в последний раз... Он сказал, что берет эти слова назад. Странный человек, правда?
— Северус не странный, — прошептал Гарри. — Он...
Слова «умный, добрый, хороший» и какие-то еще, теплые, благодарные и бессвязные, замерли на языке. Гарри уронил лицо в ладони и умолк.
— Что случилось, милый мой?
Руки Барбары крепко обняли его плечи, согревая, успокаивая и утешая, как могла бы сделать только одна женщина на свете.
Запертый в корзинке пан Малфой недовольно мяукнул.
* * *
— Кто сказал, что у твоего мужа неоперабельный рак?
На покинутой скамейке невидимой согбенной фигурой стыла тетушка Печаль в компании дядюшки Уныния. Оставив позади мрачных спутников, Гарри и Барбара вновь неторопливо двинулись по аллее. На сей раз кота тащил Гарри. Где-то за спиной мерз невидимый агент — Г. Дж. о нем совершенно позабыл.
— Доктор Ранкорн, — сказала пани Шпеер. — Дамблдор нашел Райнеру хорошего врача. Ох, с бедным доктором такое случилось, знаешь?
— М-м... Знаю, — перебил Гарри, больше не желая говорить о несчастливых полетах с высоты. — Когда Райнер к этому Ранкорну попал? В смысле, когда вы узнали, что рак... что с ним уже ничего нельзя поделать?
— Где-то в феврале, а что?
Гарри наморщил лоб, припоминая найденную у Северуса историю болезни.
— Опухоль выходного отдела желудка? Стеноз, эрозивный эзо... эза... Черт, не помню.
Барбара вскинула на него удивленный взгляд.
— Да. Я разве говорила?
«В феврале Шпеера можно было спасти. В феврале...»
— Нет-нет, — торопливо сказал Гарри вслух. — Просто э-э... недавно читал кое-что про рак желудка.
— А у меня хорошая новость, — не заметила его волнения Барбара. — Ко мне приезжали люди... Одним словом, обещают заменить надгробие. Мол, смерть Альбуса Дамблдора — ошибка. Гарри, ты меня слышишь?