Батько. Гуляй-Поле (СИ)

— Мы, товарищ, революционной сознательностью берем.
Вдовиченко чуть не плюнул.
— Сидор, — позвал я ординарца, — дуй в гимназию, библиотеку, земскую управу, короче, где хошь найди нам карту.
— Зараз, батько!
Вернулся занятый выгрузкой лошадей Дундич:
— Послачу три патроле, на разведка.
— Только прикажи им, Олеко, чтобы в бой не лезли, а сразу отходили если что!
— Добро.
  
Появился, наконец, человек из военного отдела Юзовского ревкома, хоть немного прояснил ситуацию. Красногвардейцев вроде бы и много, но воевать не обучены, командования не то что умелого, а просто твердого и решительного нет, связи и координации нет. Оттого даже при натиске малочисленного противника силы красных беспорядочно отступали, зачастую бросая все, что тяжелей винтовки.
Против них в Макеевке и округе действовал отряд есаула Чернецова, он уже несколько раз задал жару красногвардейцам. В Новочеркасске и Ростове Каледин спешно создавал несколько дружин, в основном, из офицеров и гимназистов, казаки воевать не рвались, хотя несколько частей сохранились. В Каменской тоже шла запись в сотни, но сколько там человек и, главное, куда их направят — неизвестно. Туман войны в чистом виде.
Когда Лютый притащил карту (1887 года, но хоть так), план у нас в целом сложился.
— Они конны, мы пеши, — выдал главную проблему Вдовиченко, — гоняться за ними нам не с руки.
— Значит, надо, чтобы они сами к нам пришли.
Вот для такого дела мы отрядили морячков и с ними еще сотню хлопцев накопать абы каких позиций от города до завода повдоль Кальмиуса. Главное — чтобы как на ладони, а для гарантии воткнули красный флаг, и даже выдали им один пулемет, причем я очень пожалел, что не догадался захватить наши деревянные поделки.
Потихоньку рассовали отряд по квартирам, расставили секреты, наладили патрулирование и принялись дожидаться вестей от Дундича. Меня, Белаша и Лютого забрал к себе Задов — он снимал две комнаты с кухонькой.
— Богато живешь, — поддел Белаш, стаскивая портупею через голову.
— Так с товарищем делим, — громыхнул мисками Лева. — Сейчас плиту разожгу, кипяточек сделаем, чайку попьем.
Шкаф, стол с рядком книг, два венских стула и железная кровать с облупившейся краской, вот и все убранство, если не считать вешалку и тряпичные коврики на полу.
— Это еще что, хорошие рабочие, кого хозяева ценили, так целые квартиры снимали, — не умолкал Лева, накидывая на стол, — детей в гимназиях учили, на праздники в пиджаках с галстуками и крахмальных сорочках ходили.
— С чего такое роскошество?
— Так хороших рабочих мало, недоплати такому — сманят на другой завод, вот и старались держать. А те, кто попроще, или шахтеры там, так жили в балаганах на Центральной, человек по пятьдесят. Всей обстановки нары да веревка, чтоб одежду сушить. Оттого они за революцию все, как один, оттого калединцы их вешают. Румыны и те лучше жили.
— Какие румыны? — опешил Белаш.
— Румынские, — сверкнул зубами Лева. — Год назад в Луганск навезли, несколько тысяч.
— Да ты объясни толком! Что за румыны, откуда?
— Так австрияки Румынию подмяли, армия и беженцы отступили. А эти с тамошнего патронного завода, вот их на Луганский и пристроили. Рабочих-то многих на фронт забрали, а патроны делать надо.
Перед нами появились жестяные кружки, миска с нарезанным хлебом, заткнутый тряпицей бутылек подсолнечного масла, крупная соль и давно остывшая вареная картошка. На плите загудел чайник, Лева бросил в него заварку и сдвинул с огня.
— А сейчас там патронами поживиться можно? — я ухватился за поданную кружку.
— Не, — цыкнул Задов. — Тамошняя Красная Гвардия все в Харьков вывезла. Говорят, миллионов тридцать патрон или около того.
— И откуда ты все знаешь? — принял и свою кружку Белаш.
— Слушаю, думаю, сравниваю, снова думаю. Так-то люди приврать любят, лучше нескольких порознь спрашивать. Селедку будете? — Лева показал завернутые в газету две рыбьих тушки.
Мы отказались — Белаш вовремя предупредил, что от нее пить хочется, а в отхожее место на дворе не набегаешься, холодно.
Совсем в ночь вернулись разведчики Дундича, уставшие и мрачные. Новости принесли неутешительные — калединцы накапливают силы на другом берегу, вчера и позавчера в рудничных поселках повесили и зарубили около тридцати человек «красных», в Мушкетово, по слухам, сбросили в ствол шахты пятерых, из них двух женщин.
Вдовиченко, услышав такое, отправился обходить роты, Белаш тоже, ну и я до кучи. В командование особо не лез, пусть ребята в несложной ситуации тренируются. Упирал больше на главное в бою — слушать команду и не боятся. Везде рассказывал о происходящем «на том берегу».
Спать улеглись заполночь, вповалку, укрывшись верхней одеждой, но никому это не мешало, до той поры, как за окном в предрассветной тишине гулко щелкнул первый выстрел. Тут же дробью посыпалась заполошная пальба.
Мы повскакивали, в тесноте хватаясь за одежду, первым управился Лютый и сразу же метнулся на улицу:
— Гляну, що там.
Да мы и так, едва застегнувшись и выскочив на улицу, видели, что суматоха поднялась знатная. Всполошенные красногвардейцы бежали, казалось, во все стороны разом, только Вдовиченко и Дундич орали «В ружье!» и разводили бойцов по взводам и ротам.
От Кальмиуса донеслась тарахтелка пулемета, через пять минут до нас добрался на добытой незнамо где подводе, гремевшей всеми сочленениями, морячок из сторожевого отряда:
— Сыпят из пулеметов!
— Кто, откуда, сколько? — рявкнул Вдовиченко.
Морячок сбил на затылок бескозырку, дохнул паром, секунду подумал и более обстоятельно доложил:
— Валят от Мушкетово на дамбу и Веселый хутор, Полонский считает, что три с половиной-четыре сотни, при пяти пулеметах.
— Орудия есть?
— Вроде нету.
Пошуршав картой, Вдовиченко распорядился выдвигаться к позиции, но при этом остановил Вертельника:
— Борис, бери все десять «люйсов», бери конную полусотню, скачите в обход, чтоб через час были вот здесь. Трубу видишь?
Мы все невольно повернулись в указанную сторону. Труб над заводом Юза торчало несколько десятков, у каждого цеха штуки по три-четыре
— Какую?
— Крайнюю, квадратную!
— Ага, вижу.
— Как на ней красный флаг подымем, бей их во фланг.
Калединские цепи, увязая в снегу, надвигались на Юзовку. Позади нас выл заводской гудок, первая суматоха и растерянность уступали порядку.
Из-за одноэтажных домишек доносился трубный глас:
— Давай, давай, живо! Пулемет направо, чтоб в улицы не прорвались!
Грохотали каблуками по мерзлой земле красногвардейцы, волокли пулемет и укладки с патронами, залегали в снег прямо на околице, метрах в двухста от речной низинки.
Промчался всадник. Впереди неразборчиво прокричали команду, клацнули вразнобой затворы. Сзади с матюками катили в улицу две пушки, у одной невыносимо скрипело колесо.
Стрельба ширилась, сливалась в однородный гул, изредка перебиваемый торопливыми строчками пулеметов.
— А, зараза, чтоб тебя черти взяли! Куда прешь?
Невысокий человек в ладной шинели и башлыке, не иначе, из бывших офицеров, орал на двух рабочих со снарядным ящиком, чуть не сшибивших его на землю.
Наши цепи залегли выше морячков и красногвардейцев, но в бой пока не вступали.
Мы с Лютым тоже пристроились среди своих, чуть позже к нам присоединились Вдовиченко и Белаш. Вставало солнце, его приглушенные дымкой лучи били нам прямо в глаза.
Пальба на Кальмиусе то затихала, то вновь разгоралась, разве что перемещалась с одного участка на другой, но из передовых цепей уже потихоньку сваливали красногвардейцы, уж больно точно стреляли калединцы.
  
Вдовиченко все больше ерзал, наконец, не выдержал и попросил Лютого:
— Слетай к пушкарям, подгони их, будь ласка, а то собьют наших раньше времени.
Сидор вопросительно посмотрел на меня, дождался кивка и тут же скользнул в улицу.
Несмотря на холодок внизу живота, я воспринимал происходящее несколько отстраненно, словно все происходило не со мной. Не пугали выстрелы и крики, кровавые капли на снегу, которые тянулись за уходящими в тыл ранеными, не раздражал кислый пороховой дым и суетливые крики командиров…