Батько. Гуляй-Поле (СИ)

И точно — горизонт затянула громадная, во все небо туча, она страшно, быстро и неумолимо наползала на белый свет и гасила день плотной молочной пеленой.
— Сбиться плотнее! — привстал на стременах Белаш. — Держаться друг друга, не терять!
Буран, хоть мы и ждали его и видели, обрушился внезапно.
Яростный ветер разогнался в ровной степи, поднял стены из снега, забил им глаза, рот, уши! Только что мы видели дорогу, склон к реке, дымки Покровского у самого окоема — и все пропало в белой взвеси, непрозрачной, как мутное стекло. Какая там дорога! Я с трудом различал уши Серко и руку Лютого, схватившего его под уздцы.
  
В белом мареве ветер трепал нас, как щепки, глушил крики и ржание, выл, ревел и давил все, что стояло у него на пути. Сшибал нас друг с другом и разносил в стороны, невидимый во мгле конь с всадником налетел на Серко, чуть не выбив меня из седла.
Дернулся посмотреть, кого там принесла метель, но конь уже отпрыгнул и скрылся за клубами снега, а когда я повернулся обратно, то не увидел руку Лютого.
Навалился страх, да такой, что похолодели руки и ноги, хотя при буране всегда теплеет, сердце ушло в пятки, и я малодушно заорал:
— Сидор! Люди!
Может, кто и ответил, но я слышал только рев и завывания ветра. Все смешалось, все поменялось местами, небо и земля, право и лево, все заполнил секущий наотмашь снег.
Буран злобствовал, превращал овраги в равнины, сдувал бугры, строил валы, тряс и вертел меня, душил ледяным удавом.
Сколько мы так мотались, не знаю, я только старался не выпускать гриву и поводья коня, да молился, чтобы он не упал. Мысль слезть и взять лошадь под уздцы я отбросил из страха упустить Серко, тогда точно конец.
Когда я совсем вымотался, вихри сбавили напор, а вверху прорезался кусочек вечернего неба. Еще полчаса, и ветер совсем затих, поднятый снег улегся на землю.
Рядом никого не было.
Только белые валы снега, редкие звезды на небе и секущая по ногам поземка.
Я слез с коня, сделал пару шагов одеревеневшими ногами:
— Ну и куда нам, Серко?
Он тихо ржанул, я спохватился и полез в седельную сумку, вытащил оттуда торбу с овсом и одел коню на морду. Серко довольно захрупал, а я соображал, как же нам выбираться.
Замело так, что не понятно, где овраг, где бугор, где балка, где дорога… В отчаянии задрал голову вверх и там, среди звезд, разглядел ковш Большой Медведицы, а следом и Полярную звезду. Повеселев, вспомнил карту — Покровское и железная дорога на восток от Великомихайловки, значит, надо двигаться, имея север справа. Рано или поздно я упрусь или в жилье, или в чугунку.
Если ее не занесло нахрен.
Взяв Серко под уздцы, я потянул его за собой, вознося хвалу собственной предусмотрительности — теплая бекеша и суконные шаровары спасали от холода, а вот без башлыка в буране пришлось худо.
Кое-как выбрались на относительно твердую поверхность, где ноги не проваливались по колено. Я разметал снег кончиком сапога и возрадовался — колея!
Дорогу то и дело пересекали высокие снежные переметы, после которых снова приходилось отыскивать направление. Садиться на уставшего Серко я не рисковал, но вскоре поземка совсем улеглась, в ночи задрожали неверные огоньки домов, а потом вдали свистнул паровоз.
Мечетная! Станция в Покровском!
Конь тоже почуял жилье, вскоре я уже различал первые хаты и даже влез в седло. Больше всего меня обрадовало даже не то, как ловко и быстро мы выбрались к людям, а живой человек, первый встреченный с того момента, как я потерял Лютого.
В нашу сторону ехал верховой,.
Интересно, что выгнало его из теплого дома в холодную ночь?
— Здоровеньки були, дядьку! — от распиравшей меня радости спасения я был готов даже расцеловать его.
Но тут он поднял голову, и на меня уставились глаза Софрона Глуха.
— Вот ты-то мне и нужен, — оскалил желтые зубы куркуль.
— И за каким хреном я тебе сдался?
— А за сожженное посчитаться.
Ну ясное дело, довел своих односельчан до поджога, а виноват, разумеется, я. Но рассуждения о виновности и морали начисто вылетели у меня из головы, когда Глух потянул из заседельного мешка обрез.
Нет, не канонический кулацкий из трехлинейки, а дробовой, практически лупару. Впрочем, мне без разницы — такое оружие ему наверняка против волков, здесь их хватает, даже речка в честь них прозывается, Волчья.
А раз на волка, значит, заряжено крупной дробью, или, того лучше, жаканом.
Мало не покажется, особенно дуплетом в упор.
И эта чертова моя предусмотрительность, которой я недавно гордился — наган-то у меня за пазухой, чтобы смазка не застыла. Пока я буду расстегивать бекешу да тащить ствол наружу, Глух ждать не будет, а врежет с двух стволов, и поминай как звали.
Все эти мысли бураном пронеслись в мозгу за то время, что Софрон поднимал обрез.
Вот он положил палец на курки и потянул их на взвод…
Во рту пересохло, после давешнего озноба бросило в жар.
Шашка!
Рука цапнула эфес.
С легким шелестом клинок вылетел из ножен одновременно со щелчком курка.
— Н-на! — полоснул я слева направо, как учил Дундич.
— Ба-бах! — грохнуло и ударило жаром в лицо.
Картечины со свистом прошли над головой.
Глух страшно закричал и схватился за лицо, меж его пальцев хлынула кровь.
А я остервенело рубил Софрона, вымещая страх перед бураном, обрезом, будущей войной…
Рубил до тех пор, пока исполосованное шашкой тело не свалилось под ноги коню.
На то, чтобы вытереть клинок и убрать его обратно в ножны, у меня ушло не меньше четверти часа — руки не слушались. Конь Глуха ускакал, а Серко храпел и пятился от окровавленного трупа.
Прикинув, где придорожная канава, я затащил туда убитого и наскоро закидал снегом. Потом с третьего раза взобрался в седло и доехал до станции, куда уже добрались Лютый, Белаш и пятеро хлопцев.
— О, Нестор знайшовся! Я ж казав! — обрадовался Сидор.
Он всмотрелся в меня:
— Ти що такий блидый? Втомився? Исты хочеш?
— Не, я Глуха зарубил.
— Софрона? Туды йому дорога! Не журись! На-ко, перекури це.
И Лютый с щелчком, от которого я вздрогнул, раскрыл передо мной портсигар.
  
Школа юных командиров
 
Январь 1918, Гуляй-Поле
Мы добрались до Гуляй-Поля и ввалились в Совет, где нас ждали почти все остальные члены штаба. Татьяна, не обращая внимания на засыпавший меня снег, бросилась на грудь, чуть не плача:
— Нашелся! Живой!
— Живой, да, а что ты так убиваешься?
— Так телеграмма!
Брови мои сдвинулись к переносице:
— Какая еще телеграмма?
— Вот!
На вкривь-вкось наклеенных кусках ленты с буквами значилось: «Нестор пропал буране соберите хлопцев на пошуки лютий».
Сидор, глядевший мне через плечо, притушил папироску и забормотал:
— А я що, я ничого, ты знык, думав, шукаты треба…
— Зачем панику раньше времени развел? Да хрен с ней, с паникой, почему вторую телеграмму не дал, что я нашелся?
— Та мы мало не пиднялы весь батальон! — Савва даже погрозил Лютому кулаком. — Вот баламут!
— Забув на радощах…
— Как портсигаром хвалиться, так ты первый, а как людей предупредить, так забыл?
— Каким портсигаром? — ожил Голик.
Он продремал всю обратную дорогу — Голик и еще три хлопца блукали в буране до последнего, добрались в Покровское перед самым отправлением, потому и вымотались больше всех. Да еще почти бессонная ночь до того, ушедшая впустую — тщательный осмотр вещей расстрелянного офицера ничего не дал.
— Та Щусь подарував, — Сидор с гордостью вытащил портсигар. — З того офицерика зняв.
Леву Голика будто иглой в зад кольнули: он взлетел со стула, подскочил к Лютому и выхватил у того их рук портсигар:
  
— Ну-ка, дай сюда…
Дальше мы с изумлением смотрели, как Голик вытряхнул содержимое, общупал каждую гильзу, а потом принялся их потрошить, аккуратно вытряхивая табак на подстеленную бумажку. Сидора при виде этого перекосило: