Батько. Гуляй-Поле (СИ)

— Такие вот дела, Никита Игоревич. Сделали все, что смогли.
— Он ведь жив?
Академик поморщился, как от надоедливой боли:
— Тело живо и функционирует. Но вот с высшей нервной деятельностью…
— Энцефалография?
— Никита Игоревич, мы с вами профессионалы. Все необходимые исследования и анализы сделаны, не сомневайтесь. До вчерашнего дня все шло отлично, даже лучше, чем мы рассчитывали. Со второго захода запустили процесс регенерации и ожидали, что за неделю добьемся положительной динамики. Во всяком случае, все показатели позволяли на это надеяться.
  
— Так что же случилось? — Никита чуть наклонил седую голову.
— Я бы сказал, что душа отлетела.
— А если без метафизики?
— В процессе вывода мы столкнулись с непредвиденными трудностями, ранее такие не встречались. У меня даже сложилось ощущение, что сам Константин Иванович не захотел, так сказать, возвращаться, но это, как вы понимаете, не более, чем ощущение.
— Перспективы?
Академик посмотрел прямо в глаза коллеги и хотел было сказать, что никаких перспектив нет, но вместо этого сказал то же самое, что неоднократно говорил родственникам безнадежных пациентов:
— В таком состоянии мы можем держать Константина Ивановича сколь угодно долго, минимальные шансы все-таки существуют.
Никакого шанса, конечно, не было, и Никита Игоревич понял это по дрогнувшему взгляду академика.
Октябрь–ноябрь 1917, Гуляй-Поле
Спал я как убитый, проснулся оттого, что Татьяна в ночной рубашке до середины икр и накинутой на плечи шали возилась у вмурованной в печь плиты, хорошей такой чугунины, даже с круглыми конфорками из колец разного диаметра. Внизу дрова горят, нагрев регулируется количеством снятых колец, больше снял — больше огонь. По нынешнем временам почти хайтек, до газовых плит, не говоря уж об электрических, еще лет пятьдесят, если не больше.
С хрустом потянулся и улыбнулся во всю пасть — ничего не болит, тело аж звенит от переполняющей силы и здоровья! Вспомнил, что у Махно был туберкулез, прислушался к себе, подышал… нет, ничего подозрительного. Может, полгода на свежем воздухе, с хорошим питанием и конным спортом так повлияли, может ноосфера действует, так сказать, минус на минус дал плюс — из двух больных получился один здоровый.
Сел, спустил на дощатый пол голые ноги, на скрип кровати тут же обернулась Таня, а я раскинул руки для объятий, и она тут же бросила готовку и метнулась ко мне на колени.
— Доброе утро, — по моему плечу рассыпались русые волосы.
— Доброе, — поцеловал я серые глаза.
— Как же хорошо! — кошечкой потянулась Таня и тут же вскочила и кинулась к плите: — Ой, подгорит!
Она загремела посудой, а я одевался и со все той же улыбкой в пол-лица следил за ней, за ловкими руками, узкими лодыжками и приятными округлостями.
Ха-ра-шо!
Умылись, поели и вышли вместе, а по дороге пересеклись с Лютым. Сидор поначалу мазнул по нам недоразлепленным со сна глазом, потом встрепенулся, выпучил зенки, открыл рот, но промолчал. Зато всю дорогу, если Таня не видела, строил мне рожи и подмигивал, пришлось кулаком погрозить.
В Совете заседал Сергеев.
Заседал за столом, на котором стояла миска с галушками. Стояла, как нарочно, наравне с его ртом, так что даже тянуться не приходилось. Рядом с ним сидела та самая жинка, что готовила на всех и чей муж воевал вроде бы на Румынском фронте. С утра она принесла еды на день и теперь, подперев щеку рукой, с умилением смотрела, как трескает товарищ член ЦК РСДРП (б).
Артем, верно, крепко занят был галушками, потому что совсем не заметил нашего прихода, да и мы при виде такой картины застыли в дверях, но он вскоре поднял глаза и, наконец, увидел нас.
Проглотив последнюю галушку, он едва не подскочил:
— Ехать пора, в Пологи, на поезд успеть!
Сидор, все так же ехидно усмехаясь в закрученные усы, вышел, но почти сразу вернулся из соседнего сарая несколько обескураженным:
— Авто не едет.
Следом зашел водитель, вытирая перемазанные маслом и нагаром руки не слишком чистой тряпкой и сумрачно добавил:
— Вчера подшипник перегрелся, перебирать надо.
— Черт, — пристукнул ладонью по столу Сергеев, — мне в Харьков позарез успеть надо.
— Успеешь, на станцию свезем, тут быстро, — успокоил я.
— Так в Гуляй-Поле пассажирские не останавливаются!
— И что? Подсадим на любой, хоть скорый, хоть товарный! — хохотнул Лютый.
Сборы долго не заняли, и вскоре он нахлестывал Гнедко, впряженного в легкую повозку. Мы с Артемом, как баре, сидели сзади и продолжали дискуссии.
— Скажи мне, Федор, главное: что у вас в партии о войне думают?
— Мир, немедленный мир без аннексий и контрибуций.
Ага, значит, большевики свою политику по этому вопросу уже определили. Штык в землю, навоевались и все такое.
— Хорошо сказано, да только для мира нужно обоюдное непротивление сторон. А немцы вряд ли согласятся. У них с едой худо, а тут под носом целая Украина лежит, набитая зерном под завязку! И защищать ее особо некому, старая армия на глазах разваливается, новая когда еще будет.
— Защитят ее сознательные рабочие! Решительно и беззаветно действуя, помогут нам установить мир!
Жаль, что правил Сидор, и руки у меня не заняты вожжами — очень трудно было удержаться от двойного фейспалма. Взрослый человек Сергеев, серьезный опыт за плечами, а такая наивность! И ведь как по бумажке шпарит! Впрочем, почему «как»? Наверняка цитирует очередную статью или постановление ЦК.
— Э-э-э, нет, шалишь, товарищ Артем! Сытому пролетариату все интернационализмы по хрену. Вон, возьми Австро-Венгрию — вцепилась в Словакию, Хорватию и прочие окраины, но что-то я ни разу не слышал, чтобы австрийский или венгерский пролетариат протестовал!
— В первую очередь, рабочие Германии…
— Рабочие Германии три года за империалистов воюют и не кашляют. И дальше будут воевать, если их кормить. Или вот английские, не помню, чтобы они против эксплуатации колоний выступали. О, ты же в Австралии жил, скажи, как, поднимутся тамошние рабочие на революцию?
Сергеев помолчал, играя желваками на скулах, а потом как выплюнул:
— Нет. На страйк, то есть забастовку за повышение зарплаты или еще какой материальный интерес, встанут, а революцию делать кишка тонка.
— Ну так чем немцы лучше? Вы им мир, они вам войну.
— Ну хорошо, а ты что предлагаешь? Оборончество?
— Я его не предлагаю, я его предвижу. Возможностей у нас две: или сидеть на заднице и ждать, когда немцы все оккупируют, или драться.
— С германской армией? — захохотал Артем. — Ну, насмешил, насмешил!
— А придется. Чем меньше она зерна получит, тем быстрее война кончится. А если мы своими руками ее накормим, то затянется надолго.
— Ну так что ты предлагаешь? Не призывать к миру, воевать?
Лютый хлопнул вожжами, Гнедко обиженно ржанул и потянул быстрее.
— Да если бы я знал… Может, создать буферные республики?
Черт, вот надо же было развалить армию! Истинно — сперва создали себе трудности, а потом через «немогу» создавали новую.
К станции мы поспели как раз вовремя — едва договорились с путейцами, как вдали показался товарняк из Бердянска на Харьков, и нам продемонстрировали всю мощь красного знамени: по сигналу совсем маленького, ручного флажка революционного цвета, немедленно затормозил громадный, пышущий дымом паровоз. Недовольный машинист высунулся ругаться, но Артем, не дожидаясь полной остановки, уцепился за поручни и ловко поднялся в будку.
— Возьми до Харькова! — крикнул начальник станции. — Парень из наших, помощником ездил!
  
Из тендера сверкнула зубами и белками глаз черная рожа кочегара, машинист показал большой палец, паровоз гуднул и принялся снова набирать ход. Бог весть, выйдет ли что-нибудь из разговоров с Артемом, но упускать даже мелкий шанс не стоило.
Когда последний вагон прошел стрелку разъезда, я ткнул Сидора, увлеченно таращившего глаза на ладную дивчину за забором одной из пристанционных хат: