Батько. Гуляй-Поле (СИ)

Все ровно не бывает ни в снах, ни в виртуале, даже самые продвинутые игроделы не имеют полной картины и местами просто домысливают или пихают то, что им подобрала нейросетка. А тут все одно к одному, никакие анахронизмы не вылезают, все элементы подходят и сочетаются, как родные, словно каждый пропущен через контроль достоверности с незримым клеймом «Дозволено в 1917 годъ».
  
Но больше всего в реальности происходящего убеждали мои же двойственные чувства и реакции. Ну вот кто мне этот Шаровский? Мельчайший исторический персонаж, а я его ненавидел без малого до обморока! Или мои знания, которым я же и удивлялся, словно начисто позабыл, откуда они взялись.
Могли, конечно, экспериментаторы в голове подкрутить, но опять же, все слишком логично и последовательно, никаких сбоев или бреда. Так что слова академика о ноосфере я решил считать основной гипотезой. Перенос сознания, получите и распишитесь, вы теперь Нестор Махно и будьте добры соответствовать.
Да, впереди страшное и кровавое время, но что взамен? Даже если знайки меня вылечат, протяну я еще лет десять, пусть даже двадцать. В элиту «вечных», к созданию которой медики и биологи уже придвинулись вплотную, я не попаду, да и что там делать? Нет, впереди скука и прозябание. Дети взрослые и самостоятельные, внуки почти все тоже, так что я ничего не теряю.
А тут — великая война за землю и волю, плюс возможность слегка подправить расклады в пользу гуманизма. Здесь интереснее, так что хрен вам, господа ученые, я остаюсь.
— Синельниково! Синельниково! — заорал кондуктор — Кому в Синельниково, выходи!
На полке ниже чертыхнулся Лютый, завозился, сунул лохматую голову к окну, а потом поднял заспанные глаза на меня:
— Ще година и Катеринослав.
Август 1917, Екатеринослав
Поезд прогрохотал по длиннющему мосту через Днепр, свистнул, пыхнул и с лязгом остановился у перрона, заплеванного подсолнечной лузгой, хрустевшей под сапогами еще сильнее, чем в Харькове. Потускневшие лозунги с призывами к войне до победного конца, поддержки Временному правительству и приветствия будущему Учредительному собранию не разгоняли нависшие над городом угрюмое недовольство. Никакого подобия эйфории полугодовой давности: ораторы еще собирали людей, но уже в десятки раз меньше, и вместо единодушной радости в городе царил раскол. Общественный комитет и губернская управа подчинялись Временному правительству, Миська рада — Раде Центральной, Совет рабочих и солдатских депутатов — вроде бы Петросовету, а Екатеринославская федерация анархистов, само собой, никому.
С вокзала мы вышли на Озерный базар с его большими магазинами и остановились в недоумении: куда дальше? Я вообще озирался в полном замешательстве: ничего, совсем ничегошеньки, похожего на мой родной город!
Сидор, не долго думая, ухватил за рукав первого же прохожего приличного вида:
— Товарищ, не пидкажете, як нам знайти клуб анархистив?
Громадянин от слова «анархистов» дернулся в сторону, но Лютый держал крепко и пришлось отвечать:
— Они в Английском клубе заседают!
— А где это? — я вызволил рукав прохожего из хватки Сидора.
— Так на Клубной же, угол Стародворянской! — бросил освобожденный и побыстрее скрылся, не переставая на нас озираться.
Уточнив дорогу, мы двинулись широким Екатерининским проспектом, в котором я с грехом пополам узнавал проспект Маркса, впоследствии Яворницкого. По оси проходил бульвар с множеством тополей и акаций, дребезжали трамвайчики. Некоторые здания я с трудом, но идентифицировал, некоторые видел в первый раз, особенно на тех местах, где в годы моего детства привык видеть совсем другие. Сейчас же по сторонам поднимались на два-три, редко на четыре этажа присутствия, гостиницы, дом губернатора и прочие солидные заведения. В том числе блестели витринными стеклами банки — Городской, Взаимного кредита, Коммерческий, Волжско-Камский, Азовско-Донской, Петроградский международный…
— Запоминай, Сидор, где какой банк, какие подходы, сколько шагов.
— Зачем?
— Чую, придется нам их экспроприировать.
За почтой, увенчанной конусом граненой крыши, мы свернули налево и через несколько минут добрались до бывшего Английского клуба.
Етицкая сила…
— Оце бардак! — крякнул Сидор.
В доме толклось до хрена народа — одни до хрипоты спорили, другие при этом пытались читать, третьи тут же ели, оставляя после себя куски хлеба, головки селедок и обглоданные кости. Вульгарное понимание анархизма — никакой власти, никакого порядка, слой мусора на затоптанном полу, опрокинутые стулья, содранные местами обои…
— А ну, — рявкнул я, — убрали за собой!
— А ты хто?
— Нестор Махно, Гуляй-Польская группа анархистов.
В комнатах возникло оживление — про нашу деятельность, охватившую половину губернии, знали.
— У нас тут свобода.
— У вас тут срач! За каким хреном вы отняли у буржуазии такое роскошное по обстановке и большое здание? Сидеть и трепаться? По губернии позарез нужны пропагандисты и организаторы! Наша школа в Гуляй-Поле задыхается без знающих товарищей!
Лютый молча нашел где-то веники, мы взялись подметать. Пристыженные анархисты кое-как убрали со столов и даже присоединились к нам, вычистив первый этаж.
Поискав знакомых по прежним временам, я попытался сподвигнуть их на работу в губернии вместо пустопорожних споров, но только два человека согласились поехать с нами. Мы набрали книжек и брошюр в киоске федерации анархистов, а когда вернулись в зал, застали сероглазую барышню, которая просила товарищей пойти с ней на рабочий митинг в городской театр, где намечалось выступление известного агитатора-большевика. Но все присутствующие заявили, что заняты и никак не могут.
Она молча поджала губы, поправила темно-русую прядь, повернулась и вышла.
— Ходимо с нею! — дернул меня Сидор. — Наш поизд тилько ввечери, успеем!
Я и сам думал так же — девушка мне понравилась, к тому же, стоило посмотреть на настроения рабочих Екатеринослава и на большевиков
Догнали ее уже на улице:
— Мы с вами!
— Ой, как хорошо! — ее по-детски пухлые губы растянулись в улыбке. — Вы знаете, я не умею говорить, да и возрастом не вышла. Очень трудно перед рабочими выступать, а нужно! Меня Татьяна зовут!
— Не бойтесь, Танечка, справимся.
И понеслось — митинг в театре, митинг на бетонном заводе, митинг на лесных пристанях… Не хочу хвастаться, но это было сродни избиению младенцев — ну что мог противопоставить мне социал-демократ из пролетариев, все образование которого сводилось к четырехклассной школе и чтению марксистской литературы в кружке? Разве что знание настроений и чаяний рабочих, ну так тут ничего нового: улучшить условия труда, не забирать на фронт, долой буржуев-капиталистов и все такое.
А за мной — тридцать лет опыта депутата Государственной думы шести созывов, подкрепленные несколькими курсами ораторского мастерства и психологии, работа в профсоюзах, знание грядущих событий и тех ям, в которые ухнула марксова идеология. Ну и понимание тактики дебатов — например, в театре я выступал последним.
Несколько раз сорвал овацию под крики «Правильно, правильно, товарищ!», но гораздо больше грело восхищение в глазах Татьяны.
Большевик, не будь дурак, сообразил насчет важности последнего слова и на пристанях записался говорить после меня. Увидев такое, я немедля подбил Таню выступить перед ним, и она, наслушавшись моих пассажей, сумела настолько зажечь аудиторию, что когда оппонент вышел говорить, люди закричали:
— Неверно!
— Правильно говорили анархисты!
  
— Не забивайте нам головы неправдой!
— Вы говорите неправду!
Утешало одно — по крайней мере, в вопросе о Советах мы придерживались общей позиции: чем больше у них возможностей, тем лучше. Так что после митинга на пристани большевик подошел и добродушно протянул руку:
— Петро! Эк вы меня отстегали, товарищ Махно!
— Нам бы не друг друга стегать, а общих противников.