Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ)

Я смотрел, как мои абстрактные линии на бумаге обретают плоть. Кулибин работал божественно. Его старые руки не дрожали. Резец шел уверенно, снимая лишнее, и на моих глазах из деревянной чурки рождался тот самый грибовидный стержень.
— Ножку делаем толще, — бурчал он себе под нос, щурясь от летящей пыли. — Иначе оторвет даже на макете… Радиус скругления здесь… Ага…
Через час у нас были детали. Деревянный цилиндр с каналом — «тело затвора». Деревянный «гриб» на ножке. И кусок трубы подходящего диаметра, который изображал казенник пушки.
  
— Теперь подушка, — сказал Кулибин, вытирая пот со лба опилками. — Воска у вас нет, я полагаю?
— Есть парафин. И пакля.
— Сойдет.
Мы разогрели парафин в консервной банке на спиртовке. Смешали его с мелко нарезанной паклей — получилась густая, вязкая масса, напоминающая тот же пропитанный салом асбест, только мягче.
Кулибин скатал из этой массы толстый «бублик».
— Надевайте, — кивнул он мне. — Это ваша идея, вам и собирать.
Я надел липкое, еще теплое кольцо на ножку деревянного гриба. Вставил ножку в канал деревянного затвора.
Конструкция выглядела… странно. Грубо, примитивно. Как детская игрушка.
— Ну-с, — Иван Петрович взял эту сборку и с натугой впихнул её в трубу-«казенник». Входила она легко, с зазором. — Болтается, — констатировал он с мрачным торжеством. — Видите? Щель в палец толщиной. Газы просвистят здесь со свистом.
— Давите, — сказал я.
— Что?
— Имитируйте выстрел. Надавите на шляпку гриба. Сильно.
Кулибин взял толстую палку, упер её в «зеркало» нашего деревянного гриба. Другим концом уперся себе в грудь.
— Смотрите, полковник. Сейчас я надавлю, и парафин просто полезет назад через щели…
Он налег весом.
Деревянный гриб подался назад, входя в тело затвора.
Парафиново-паклиевая подушка оказалась зажатой.
Я смотрел, не дыша.
Под давлением масса начала расплющиваться. Но так как сзади и спереди её держало дерево, она пошла вширь.
Мягкая смесь уперлась в стенки трубы.
— Жмите сильнее! — скомандовал я.
Кулибин набычился, покраснел, наваливаясь всем телом. Дерево заскрипело.
И вдруг стало тихо.
Деревянный затвор встал в трубе намертво. Парафиновое кольцо, сжатое «грибом», расперло так, что оно заполнило каждый микрон пространства между деревом и металлом трубы. Никакого выдавливания назад. Никакой щели.
Кулибин попытался провернуть затвор или вытащить его. Бесполезно. Герметичность была абсолютной.
Он отпустил палку. Давление исчезло.
Парафин, обладающий хоть и малой, но упругостью (благодаря пакле), чуть сыграл назад. Затвор с легким чмоканьем сдвинулся с места.
Иван Петрович медленно вынул конструкцию из трубы. Он смотрел на сплющенный, ставший плотным и блестящим от давления «бублик».
Он провел по нему пальцем.
— Работает… — прошептал он. — Черт подери, Егор Андреевич… Она работает.
Он поднял на меня взгляд. В глазах, красных от бессонницы и пыли, не было больше скепсиса. Там было то самое детское удивление перед чудом механики, которое я видел, когда он показывал заводную птичку.
— Чем сильнее давишь, тем крепче держит, — пробормотал он, словно пробуя мысль на вкус. — Самозатягивающийся узел… Гениально. Просто и гениально.
Вдруг он расхохотался. Громко, раскатисто, пугая сонных мышей в углах мастерской.
— «Шпингалет» с «грибом»! Господи, если бы в Академии узнали, чем я тут занимаюсь… Лепим куличики из воска! Но ведь держит!
Он хлопнул меня по плечу так, что я чуть не выронил лампу.
— Вы были правы, полковник. А я — старый дурак. Асбест с салом… Тьфу! Прошлый век! Вот оно! Вот оно решение!
Он схватил деревянный макет, прижимая его к груди как драгоценность.
— Только кольца-ограничители все-таки поставим. Из меди. И площадку гриба отшлифуем в зеркало. И смазочку подберем тугоплавкую… Ох, Егор Андреевич, какую мы «конфетку» сделаем, когда сталь придет!
За окном серело. Начинался новый день. Мы стояли в пыльной мастерской, грязные, уставшие до дрожи в коленях, с куском дерева и воска в руках. Но я знал: в это утро мы победили не просто проблему обтюрации. Мы победили невозможное.
— Пойдемте спать, Иван Петрович, — сказал я, чувствуя, как силы окончательно покидают меня. — Мы заслужили.
— Спать? — Кулибин посмотрел на меня с укоризной, уже хватая карандаш и начиная делать пометки прямо на деревянной стружке верстака. — Какой сон, батенька? Мне теперь нужно рассчитать угол наклона «шляпки», чтобы эпюра давлений была правильной! Идите, идите… А я тут еще покумекаю. Кофию бы только…
Я улыбнулся и пошел к выходу, шатаясь от усталости, но с невероятной легкостью на душе. Уральская сталь еще не пришла, но пушка у нас уже была. В голове у этого неугомонного старика она уже стреляла. И стреляла точно.
* * *
Эйфория от победы над «грибом» и парафином понемногу улеглась, уступая место холодной, как уральская ночь, физике. Мы сидели над деревянным макетом затвора, и я видел, как в глазах Ивана Петровича уже крутятся шестеренки следующей задачи. Он гладил отполированное дерево пальцем, словно успокаивал зверя.
— Ну что ж, — проворчал он, отхлебывая давно остывший чай. — Запереть-то мы его заперли. Газ не прорвется. Но, Егор Андреевич, тут ведь другая беда стучится.
— Какая, Иван Петрович?
— Сила, — он ткнул пальцем в сторону воображаемого дульного среза. — Если этот ваш пироксилин дает такой импульс, что рвет бронзу, то что он сделает с лафетом?
Я кивнул. Старик зрил в корень.
— Он его отбросит, Иван Петрович. Третий закон Ньютона никто не отменял, даже в России. Действие равно противодействию. Чем сильнее мы толкаем снаряд вперед, тем с такой же яростью ствол летит назад.
— Откат, — констатировал Кулибин. — Обычное дело. Пушка откатывается, канониры, кряхтя, накатывают ее обратно на позицию, снова прицеливаются…
— Нет, — оборвал я его. — Не обычное. С черным порохом откат мягкий, растянутый. А здесь… Здесь будет удар кувалдой. При таком давлении и скорости сгорания наша пушка не просто откатится. Она улетит назад быстрее, чем расчет успеет перекреститься. Снесет колеса, переломает станины, а если кто-то из артиллеристов замешкается — превратит его в фарш.
Я взял чистый лист бумаги.
— Нам нужно погасить эту энергию. Иначе скорострельность, ради которой мы всё это затеяли, полетит к чертям. Какой толк в быстром затворе, если после каждого выстрела пушку придется доставать из ближайшего оврага и чинить лафет?
Кулибин нахмурился, теребя бороду. Его взгляд блуждал по мастерской, цепляясь за инструменты и детали, словно ища подсказку в окружающем хламе.
Вдруг его лицо прояснилось. Он хлопнул себя по лбу.
— Пружины! — воскликнул он торжествующе. — Ну конечно! Как я сразу не подумал! Экие мы с вами, право, тугодумы!
— Пружины? — переспросил я с сомнением.
— Они самые! — Иван Петрович вскочил и начал возбужденно чертить в воздухе руками. — Рессоры! Как на каретах Её Величества! Мы поставим ствол не жестко на цапфы, а на салазки. А сзади — мощные витые пружины! Или пакет листовых рессор, как у ландо!
Глаза его горели. Он уже видел эту конструкцию.
— Смотрите: выстрел! Ствол идет назад, сжимает пружины… Они принимают удар на себя, мягко, упруго… А потом — раз! — и возвращают ствол на место! Автоматически! Канонирам и делать ничего не надо! «Пушка-самокат»! Гениально?
Я представил себе эту картину.
Пушка весом в полтонны. Чудовищный удар пироксилинового взрыва. Сжатие мощных стальных пружин до упора…
И не сдержался.
Я просто уткнулся лбом в сложенные на столе руки и начал хохотать. Сначала тихо, потом громче, до слез. Нервное напряжение последних суток прорвалось этим смехом.
  
Кулибин осекся. В мастерской повисла обиженная тишина.
— Чему вы изволите смеяться, полковник? — ледяным тоном спросил он. — Я предлагаю инженерное решение, испытанное веками в каретном деле, а вы…