Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ)

Я проверил крепления на головной телеге. Под грубой мешковиной, имитирующей мешки с мукой и крупой, угадывался длинный хищный ствол.
— Всё готово, Егор Андреевич, — из темноты вынырнул Захар. Он был в старом армяке, подпоясанный простой веревкой, но под полой виднелась кобура револьвера. — Дозоры расставлены. Иван Дмитриевич своих людей вперед пустил, верст на пять. Чисто.
  
— Семинаристы? — спросил я.
— Сидят по телегам. Трясутся, — усмехнулся Захар. — Но не от страха, а от азарта. Им же сказали, что это секретная операция самой Государыни. Они себя уже гвардией чувствуют.
— Хорошо. Выдвигаемся.
Мы вышли из ворот не как армия. Мы вышли как тени.
Маршрут я прорабатывал две недели. Никаких трактов. Никаких почтовых станций, где сидят смотрители с амбарными книгами. Никаких городов.
Мы шли звериными тропами. Лесными просеками, которые знали только местные егеря да беглые каторжники.
Первая ночь стала адом.
Лошади, непривычные к такому грузу, храпели и упирались. Широкие колеса, которые должны были держать нас на грязи, вязли в весенней распутице.
— Навались! — шипел я, упираясь плечом в борт телеги. Мои сапоги скользили по жирной глине. — Вместе! И-раз!
Рядом со мной кряхтел Кулибин. Старик отказался оставаться. «Мои детки, — сказал он про пушки. — Я их родил, я их и выхожу».
Мы толкали и тянули. Мы подкладывали валежник.
К рассвету мы прошли всего пятнадцать верст. Это было ничтожно мало.
— Дневка! — скомандовал я, когда небо на востоке посерело. — Сворачиваем в ельник. Маскировка — полная. Лошадей не распрягать, только кормить.
Мы забились в густой ельник, как загнанная стая. Люди валились с ног прямо на мох, укрываясь шубами.
Я не спал. Я ходил от телеги к телеге, проверял груз.
Восемьдесят снарядов.
Каждый ящик был укутан в войлок, чтобы не дай бог не стукнуло на ухабе. Пироксилин стабилен, но береженого Бог бережет. Во взрывателях — зимнее масло. Я лично проверял маркировку.
— Тяжко идет, — подошел Иван Дмитриевич. Он выглядел так, словно вышел на прогулку в парк — ни пятнышка грязи на сюртуке, только глаза красные от бессонницы. — С таким темпом мы к Неману к Рождеству доползем.
— Доползем быстрее, — огрызнулся я, жуя сухарь. — Грунт подсохнет, люди втянутся. Или сдохнут. Третьего не дано.
Дни слились в бесконечную ленту.
Днем мы прятались. Мы стали ночными существами. Мы пережидали солнце в оврагах, в заброшенных сараях, в густых чащах. Я запретил любые контакты с местными.
Через неделю люди начали ломаться от усталости.
На одном из привалов ко мне подошел молодой наводчик из семинаристов, Петр. Лицо серое, руки трясутся.
— Не могу больше, ваше благородие, — прошептал он. — Ноги не держат. Бросьте меня. Или… давайте хоть днем идти. Ну хоть часть пути. Мы же сдохнем так.
Я посмотрел на него. В его глазах была мольба.
— Хочешь днем? — спросил я тихо. — Чтобы нас увидел первый же разъезд внутренней стражи? Чтобы у нас потребовали подорожную? У меня есть бумага от генерала, да. Но ты думаешь, исправник поверит, что мы везем муку под охраной артиллеристов?
Я схватил его за грудки и притянул к себе.
— Они откроют мешковину. Увидят казенник. И знаешь, что будет? Нас повяжут. Пушки отберут. А через месяц сюда придут французы. И сожгут твой дом, Петр. Твою мать, твою сестру. Потому что у нас не будет чем их встретить. Ты этого хочешь?
Парень замотал головой. В глазах блеснули слезы.
— В строй, — оттолкнул я его. — Спи на ходу. Цепляйся за телегу. Но иди.
Мы шли.
Мы форсировали реки вброд, потому что мосты были под охраной. Ледяная вода заливала сапоги, колеса скрежетали по гальке дна. Мы вытаскивали увязшие орудия на руках, надрывая жилы.
Кони падали. Двух пришлось пристрелить — сломали ноги. Мы перераспределяли груз. Люди впрягались вместо лошадей, набрасывая лямки на плечи.
Я видел, как меняются мои «академики». Исчезла семинарская сутулость. Появилась злая, пружинистая походка хищников. Они больше не жаловались. Они матерились сквозь зубы, но толкали, тянули, несли.
Иван Петрович Кулибин, этот святой человек, удивил меня больше всех. Он, казалось, состоял из одних жил и духа. Он на ходу чинил колеса, смазывал оси какой-то своей хитрой смесью, подбадривал солдат шутками своей молодости.
— Ничего, ребятушки! — кряхтел он, подставляя плечо под колесо. — Суворов Альпы перешел, а мы что, русских буераков испугаемся? Нам бы только до места дойти, а там мы им покажем по науке где раки зимуют!
К нашему облегчению, к середине мая солнце днем стало светить ярче и припекать сильнее. А по ночам дул теплый ветер. В итоге дороги подсохли и передвигаться стало гораздо проще — мы стали ехать на телегах, рядом с орудием, что значительно ускорило темп.
К середине мая мы вышли к границе Смоленской губернии.
Лес изменился. Стал гуще, темнее. Дороги превратились в направления.
Здесь нас ждал первый серьезный экзамен.
Застава.
Мы не могли её обойти — впереди были болота, единственная гать вела через пост внутренней стражи.
— Стоять! — гаркнул унтер, выходя из будки. За ним высыпало с полдюжины солдат с ружьями. — Кто такие? Куда прёте ночью?
Колонна замерла. Руки моих людей потянулись к оружию, спрятанному под мешковиной.
Я спрыгнул с телеги. На мне был простой дорожный плащ, но под ним — полковничий мундир.
— Обоз с провиантом, — сказал я спокойно, подходя к свету фонаря. — Для западной группировки. Срочный груз.
— Провиант? — унтер подозрительно прищурился, оглядывая наши телеги, облепленные грязью. — Ночью? Без конвоя жандармов? А ну, покажь бумаги. И рожи свои покажите.
Ситуация накалялась. Унтер был тертый калач, он чуял неладное.
Я достал из-за пазухи тот самый бланк с печатью Каменского.
— Читай, служивый.
Унтер поднес бумагу к фонарю. Шевелил губами, разбирая почерк писаря.
— «Особое поручение… Беспрепятственный проезд… Главнокомандующий…»
Он поднял на меня глаза. В них все еще было сомнение, но печать фельдмаршала давила авторитетом.
— Бумага сильная, — согласился он. — Только… велено досматривать всех. Контрабанда шалит. А ну, ребята, гляньте, что там под брезентом. Может, соль везёте или табак?
Солдаты двинулись к первой телеге. Там, под мешками с овсом, лежал ствол гаубицы.
Я почувствовал, как Захар сзади щелкнул взведенным курком револьвера. Щелчок был тихим, но в ночной тишине он прозвучал как выстрел.
Унтер дернулся.
— Отставить! — рявкнул я таким голосом, каким отдают команды на плацу. Я распахнул плащ, позволяя свету упасть на погоны и ордена. — Ты что, унтер, совсем страх потерял? Главнокомандующему не веришь?
Я шагнул к нему вплотную, нависая сверху.
— Там груз особой важности. Личный запас графа. Если твои солдаты хотя бы край брезента поднимут — я тебя под трибунал отдам. За разглашение военной тайны и срыв снабжения ставки. Ты хочешь в Сибирь снег убирать?
Унтер побледнел. Полковничьи погоны и упоминание личного запаса графа (кто ж не знает, что генералы любят вкусно поесть!) сработали лучше, чем любой пистолет.
— Виноват, ваше благородие! — он вытянулся во фрунт. — Темно, не признал… Служба такая…
— Пропускай обоз! — рявкнул я. — И чтобы ни одна собака не знала, что мы здесь проходили. Забыл нас. Понял?
— Так точно! Проезжайте!
Он махнул рукой солдатам. Шлагбаум взлетел вверх.
Колонна тронулась. Телеги скрипели, проплывая мимо ошалевших стражников. Я чувствовал спиной их взгляды.
Когда мы отошли на версту, меня начало трясти. Откат адреналина.
— Пронесло, — выдохнул Иван Дмитриевич, поравнявшись со мной. — А я уж думал, придется свидетелей убирать.
  
— Не пришлось, — буркнул я. — Но больше так рисковать нельзя. Следующий может оказаться упертым или слишком честным.
Мы ехали дальше.
Нам оставалось еще двести верст. И мы должны были успеть. Я знал: где-то там, за Неманом, пружина Европы уже сжалась до предела, готовая выстрелить стальной лавиной в сердце моей страны. И мы были единственным щитом, о который эта лавина могла разбиться.