Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ)

— Захар! — рявкнул я. — Коня в тепло, растереть, укрыть!
Я подхватил Дурову под локоть. Она была легкой, пугающе легкой, словно из неё выпило все соки это путешествие. Лицо — серая маска, прорезанная морщинами у губ, которых я раньше не замечал.
— В кабинет, — хрипло бросила она, не глядя мне в глаза. — Водки. И запри дверь.
Мы вошли. Я плеснул ей полстакана перцовки. Она выпила залпом, судорожно выдохнула, но краска к лицу не вернулась. Она упала в кресло, вытянув ноги в забрызганных грязью ботфортах, и закрыла глаза.
  
— Ну? — спросил я. Сердце бухало где-то в горле. — Удалось? Хоть одну батарею?
Дурова медленно открыла глаза. В них была пустота. Такое выражение я видел у солдат после проигранного сражения, когда они понимают, что отступать больше некуда.
— Нет, Егор, — сказала она тихо. — Ни одной.
У меня внутри словно оборвался трос. Тот самый, на котором висел весь этот безумный проект, вся наша надежда встретить Наполеона огнем, а не мясом.
— Как? — выдохнул я. — Вы же говорили с Кутайсовым? С Ермоловым? Вы показали им расчеты? Фотог… рисунки воронок?
— Я показала им всё. — Она сжала кулаки. — Я орала, Егор. Я унижалась. Я пила с ними брудершафт и грозила дуэлями. Я дошла до самого верха, до тех дверей, за которыми говорят шепотом.
Она горько усмехнулась.
— Знаешь, что самое страшное? Они верят. Кутайсов загорелся. Ермолов готов был хоть завтра лично тащить твои гаубицы зубами. Но есть Барклай. И есть Система.
Дурова подняла руку, словно отталкивая невидимое препятствие.
— Это не стена, Егор. Это вата. Ты бьешь в неё, а кулак вязнет. Нет звука удара, нет боли, просто тишина. Приказ подтвержден. Глубокий резерв. Нижний Новгород. Казань. «Для формирования учебных парков и досконального изучения ресурса стволов».
— Изучения ресурса⁈ — я сорвался на крик. — Какого, к дьяволу, ресурса? Война на носу! У нас стволы из тигельной стали, они вечные!
— Им плевать, — устало бросила она. — Им нужен покой. Им нужно, чтобы в отчетности всё сходилось. Экспериментальное оружие в первой линии — это риск. Риск для карьеры, риск для репутации. Если твоя пушка заклинит — виноват будет тот, кто её туда поставил. А если мы проиграем войну обычным оружием — ну что ж, такова воля Божья и сила узурпатора. За это ордена не снимают.
Она потянулась к внутреннему карману мундира, достала конверт с сургучной печатью Военного министерства и швырнула его на стол. Он проскользил по полированной поверхности и докатился до груди.
— Вот предписание. Срок — неделя. Снять батареи с довольствия, разобрать, упаковать в ящики, смазать и отправить обозом на восток. Охрану — удвоить, чтобы, не дай Бог, ни один шпион не увидел. Секретность, понимаешь ли. Мы будем прятать наше лучшее оружие так надежно, что сами не найдем, когда припечет.
Я смотрел на конверт. Белый прямоугольник с двуглавым орлом. Похоронка.
Если я выполню этот приказ, я предам не себя. Я предам Кулибина, который плакал над лафетом. Предам Ефима с его охотничьей сеткой. Предам тех парней, что мыли взрыватели, сдирая кожу в кровь. Предам Россию, в конце концов, оставив её голой перед французской сталью.
— Я не выполню этот приказ, — сказал я спокойно. Спокойствие было ледяным, мертвым.
Дурова дернулась.
— Егор, очнись. Это трибунал. Расстрел перед строем. Ты полковник. Ты присягал.
— Я присягал Империи, а не идиотам в эполетах, которые боятся собственной тени.
Дверь отворилась снова. Бесшумно, как всегда. Иван Дмитриевич.
Он стоял в дверях, и по его лицу я понял — он всё слышал. Или знал заранее. У него свои каналы.
— Машина запущена, Егор Андреевич, — сказал он ровно, проходя в кабинет. — Фельдъегеря с дубликатом приказа уже скачут в Тулу. Губернатор получит копию завтра к обеду. Если вы начнете саботаж сейчас, вас арестуют до заката. Завод опечатают, людей разгонят.
— И что вы предлагаете? — Я повернулся к нему. — Сдаться? Грузить пушки на возы и везти их в Новгород, в самый глубокий подвал?
Иван Дмитриевич подошел к карте, висевшей на стене. Провел пальцем по линии, соединяющей Тулу и Москву.
— Официальный путь закрыт. Стена. Вата. Называйте как хотите. Пробивать её лбом бессмысленно — только лоб расшибете.
— У вас есть идея получше?
Он обернулся. В его глазах светился холодный, расчетливый огонек игрока, который идет ва-банк.
— Есть один человек. Один-единственный во всей этой прогнившей вертикали, кому плевать на министерские циркуляры. Тот, кто ходит под Богом и Императором, но слушает только свою ярость.
— Каменский? — догадался я.
— Граф Михаил Федотович сейчас в Москве. В своей резиденции. Он зол, он болен, он ругается со всем светом. Говорят, он выгнал вчера курьера из Петербурга, спустив его с лестницы.
Иван Дмитриевич посмотрел на часы.
— Если мы выедем сейчас, не жалея лошадей, к утру будем в Первопрестольной.
— Он нас не примет, — возразила Дурова, поднимаясь в кресле. — Его адъютанты — церберы. К нему сейчас генералы записаться не могут.
— Генералы — не могут, — согласился Иван Дмитриевич со змеиной улыбкой. — А Глава Тайной канцелярии с «чрезвычайными обстоятельствами» — прорвется. В крайнем случае, я знаю, на какие мозоли наступить его секретарю.
Я посмотрел на конверт с приказом. Потом на портрет Императрицы на стене. Потом на своих соратников — измученную женщину-улана и стального шпиона.
— Надежда Андреевна, — сказал я. — Вы остаетесь за старшую.
— Что⁈ — Она вытаращила глаза. — Я? Командовать заводом?
— Держите оборону. Тяните время. Приедут фельдъегеря — поите, кормите, теряйте их бумаги, устраивайте показательные смотры, ломайте оси на телегах. Делайте что хотите, но чтобы ни одна пушка не покинула ворота завода, пока я не вернусь. Или пока меня не арестуют.
— А если арестуют? — тихо спросила она.
— Тогда взрывайте всё к чертовой матери. Цеха, станки, склады. Чтобы ни Барклаю, ни Наполеону не досталось.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.
— Будет сделано, командир.
— Иван Дмитриевич, — я схватил шинель. — Велите закладывать. Самые быстрые сани. Мы едем в Москву.
* * *
Дорога до Москвы стала смазанным пятном из снега, ветра и тряски. Мы загнали сменных лошадей на трех станциях. Мы не спали, поддерживая силы крепким кофе с коньяком из фляжки Ивана Дмитриевича.
Москва встретила нас свинцовым небом и колокольным звоном. Город жил в тревожном ожидании. Здесь, в отличие от чопорного Петербурга, войну чуяли ноздрями.
Резиденция главнокомандующего на Тверской напоминала растревоженный улей, но улей, застывший в ожидании удара. У подъезда толпились кареты, курьеры бегали, скользя подошвами по наледи. Охрана была усилена — уланы в плащах стояли через каждые десять шагов.
Иван Дмитриевич, не сбавляя шага, прошел сквозь строй, сунув под нос дежурному офицеру какую-то бумагу с золотым тиснением. Офицер побледнел и отшатнулся, давая дорогу.
Мы шли по анфиладам, где шептались раззолоченные адъютанты и штабные крысы. На нас косились — два человека в дорожной одежде, заляпанной грязью, с лицами, серыми от бессонницы.
— К графу нельзя, у него совещание… — попытался преградить путь молоденький поручик у высоких дубовых дверей.
Иван Дмитриевич даже не остановился. Он просто посмотрел на парня — взглядом вивисектора, выбирающего место для разреза. Поручик сглотнул и отступил.
Двери распахнулись.
Огромный зал был забит картами. Столы сдвинуты. В углу жарко топился камин.
Граф Каменский стоял у окна, опираясь на палку. Он постарел с нашей последней встречи. Спина сгорбилась еще сильнее, седые волосы были взлохмачены. Вокруг него стояли генералы — те самые люди, которых я видел на полигоне.
  
При нашем появлении разговоры стихли.
Каменский медленно обернулся. Его выцветшие, слезящиеся глаза нашли меня. В них не было удивления. Только усталая злость.