Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ)

Текст был коротким. Лаконичным, как выстрел.
«Утверждаю. Действуйте по обстановке. В средствах не стесняю. Каменский».
Я перечитал эти скупые строки дважды. Глубоко выдохнул, чувствуя, как плечи, сведенные напряжением последних суток, немного расслабляются. Фельдмаршал не подвел. Старый вояка понял суть моего отчаянного запроса сквозь треск помех и несовершенство морзянки. Он дал мне власть. Страшную, безграничную власть мародера во имя спасения. Но с оглядкой.
  
— Иван Дмитриевич, — негромко окликнул я.
Глава Тайной канцелярии поднял голову от бумаг. Его серый сюртук сливался с полумраком кабинета, и только глаза блестели холодным светом.
— Получили? — спросил он, кивнув на ленту.
— Получил. — Я протянул ему бумажку. — Карт-бланш. Полный.
Он пробежал глазами текст, хмыкнул и аккуратно свернул ленту, пряча её в нагрудный карман.
— Этот клочок бумаги, Егор Андреевич, стоит сейчас дороже, чем вся наша артиллерия. Это индульгенция.
— Это приговор, — поправил я его, подходя к карте. — Приговор моему доброму имени и спокойствию московских лабазников. Поднимайте людей. Всех, кого сможете. Жандармов, казаков, ваших агентов.
Я ткнул пальцем в кружок, обозначающий Москву.
— Начинаем большую стирку. Мне нужен хлопок. Весь. До последнего фунта.
— Откуда начнем? — деловито спросил он, уже прикидывая логистику. — Склады Мануфактурной коллегии?
— Берите шире, — зло усмехнулся я. — Склады — это само собой. Трясите интендантство. У них там залежи постельного белья, которое годами гниет и списывается крысам на прокорм. Забирайте всё: простыни, наволочки, исподнее. Если ткань натуральная — в дело.
— Простыни… — Иван Дмитриевич покачал головой. — Армия будет спать на соломе?
— Лучше спать на соломе живым, чем в шелках мертвым. И это не всё. Гостиный двор. Охотный ряд. Частные лавки. Трясите купцов. Изымайте запасы парусины, миткаля, бязи.
— Вой поднимется до небес, — констатировал он без тени эмоций. — Вас назовут грабителем.
— Пусть называют хоть антихристом. Иван Дмитриевич, — я повернулся к нему, глядя в упор. — Если мы найдем модные ткани — батист, муслин, что там еще носят наши дамы? — забирайте и их. Мне плевать на узоры и вышивку. Кислоте всё равно, какого цвета тряпка, лишь бы это была чистая целлюлоза.
— Женщины вам этого не простят, — усмехнулся он уголком рта. — Оставить Россию без модного платья перед сезоном балов… Это пострашнее Наполеона будет.
— Когда французы войдут в Москву, балов не будет. Действуйте.
* * *
Началось то, что историки потом назовут «Великой Тряпичной Реквизицией», а современники в кулуарах шепотом именовали «безумством полковника Воронцова».
Отряды Тайной канцелярии, усиленные казачьими разъездами, нахлынули на склады как саранча. Я не видел этого своими глазами в Москве, но доклады стекались ко мне по телеграфу ежечасно. Вскрывались запечатанные сургучом двери купеческих амбаров, срывались замки с подвалов, где годами, ожидая повышения цен, лежали тюки с товаром.
Купцы падали в ноги, тыкали в нос гильдейскими грамотами, грозили жалобами Государыне. Некоторые, особо ушлые, пытались откупиться золотом. Но золото не стреляет. Золото не взрывается. Моим людям был дан жесткий приказ: взяток не брать, брать натуру.
В Туле, куда свозилась добыча со всей губернии, это выглядело как сюрреалистическая ярмарка.
К воротам нашего химического цеха потянулись обозы. Но везли они не руду, не уголь и не лес. Телеги ломились от пестрого, кричащего разнообразия.
Я стоял на эстакаде и смотрел, как грузчики вилами сбрасывают товар.
Вот полетели грубые солдатские простыни, желтоватые от времени, со штампами интендантства. Следом — тюки белоснежной парусины, предназначавшейся для флота, но какой-то умник решил придержать её для продажи на тенты.
А потом пошло «элитное сырье».
Рулоны французского батиста, тончайшего, как паутина. Отрезы английского сукна. Тюки с набивным ситцем в цветочек. Бархат, который, правда, приходилось отбраковывать из-за примесей шерсти.
— Барин, грех-то какой… — пробормотал стоявший рядом мастер цеха нитрации, глядя, как в грязную тележку летит ворох изысканного кружева, конфискованного, видимо, из какой-то мануфактурной лавки. — Это ж сколько добра переводим! Из этого бы невестам фату шить, а мы…
— А мы шьем саван для Бонапарта, — жестко оборвал я его. — Не жалеть. В чан. Всё в чан.
Зрелище и правда было душераздирающим. Красота, созданная трудом тысяч ткачей, превращалась в серую, мокрую кашу. Ткани рубили огромными ножницами, рвали на куски и швыряли в керамические ванны, где их ждала смесь азотной и серной кислот.
Там, в ядовитом пару, изысканные узоры исчезали. Миткаль и батист, бязь и холст — всё становилось одинаковым. Всё становилось смертью.
Общественное мнение, как и предсказывал Иван Дмитриевич, взорвалось.
Ко мне прорывались гонцы с письмами от возмущенных дворянских собраний. Меня называли «сумасшедшим полковником», который «оставляет Россию без порток». В салонах Петербурга, как доносила Дурова, ходил анекдот: «Воронцов так боится французов, что решил отобрать у армии подштанники, дабы врагу не досталось трофеев».
Я читал эти пасквили и бросал их в печку. Пусть смеются. Главное — конвейер работал.
Заводские склады забивались ящиками с готовым пироксилином. Мы крутили картузы днем и ночью. Артиллерия получала свой корм.
Но однажды вечером, просматривая сводки, я почувствовал холодный укол страха.
— Что такое, Егор Андреевич? — спросил Ричард, зашедший ко мне подписать накладную на спирт. — Вы выглядите так, будто проглотили лягушку.
— Посмотри на цифры, Ричард. — Я развернул перед ним ведомость. — Мы переработали почти все запасы московского региона. Интендантство пустое. Купцы выпотрошены.
— И что? У нас забиты склады готовой продукцией.
— Это ненадолго. — Я встал и подошел к окну. — Восемьдесят орудий. Скорострельность — пять выстрелов в минуту. В бою одна батарея сожрет гору этого тряпья за полчаса. Война, Ричард, это прорва. Она сожрет все наши простыни и занавески за неделю активных боев. А что потом?
— Потом… — англичанин нахмурился. — Потом нам нужен постоянный источник. Хлопок не растет в России. Блокада, будь она неладна…
— Реквизиции — это мера отчаяния, — продолжал я, рассуждая вслух. — Это мародерство, прикрытое приказом. Мы не можем воевать, завися от того, сколько простыней найдется в сундуках у бабушек. Нам нужна индустрия. Нам нужно сырье, которого у нас завались.
Я начал мерить шагами кабинет. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Что есть в России? Лен? Пробовали — волокно жесткое, нитрация идет неравномерно, получается нестабильная дрянь. Пенька? То же самое.
— Целлюлоза, — бормотал я. — Нам нужна чистая целлюлоза. Хлопок — это почти сто процентов целлюлозы. Лен — семьдесят-восемьдесят, но там пектины, воски…
Я остановился. Взгляд упал на дрова у камина. Березовые поленья.
— Дерево, — сказал я.
— Дерево? — переспросил Ричард. — Вы хотите… точить пушки из дерева?
— Нет. Я хочу делать порох из дерева. Древесина — это на пятьдесят процентов целлюлоза. Та же самая, что и в хлопке.
— Но остальное — это лигнин, смолы, гемицеллюлозы! — возразил доктор, мгновенно включаясь в научный спор. — Если нитровать опилки, вы получите не пироксилин, а нестабильную кашу, которая взорвется при сушке. Лигнин мешает реакции, он окисляется, греется…
— Значит, надо убрать лигнин, — отрезал я.
Я вспомнил. Черт возьми, я вспомнил! Школьная химия. Десятый класс. Производство бумаги. Как делают белую бумагу из желтой щепы?
  
Варка. Сульфитная, сульфатная… Нет, это сложно, нужны автоклавы, давление, сложная химия, которую мы сейчас не потянем.
Но был и другой способ. Отбеливание. Делигнификация.
Чем отбеливают бумагу? Хлором.
— Ричард, — я повернулся к нему, чувствуя, как начинает чаще биться сердце. — У нас на лесопилке в Уваровке горы опилок. Они гниют, их сжигают на поташ. Это бесплатное сырье. Бесконечное. Вся Россия — это лес.