Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ)

Он вдруг схватил чистый лист, отшвырнул мой «шпингалет» в сторону, но уже не с презрением, а с деловой злостью.
— Да, черт с вами, с вашим засовом! Пусть будет засов! Но если вы думаете, что просто выточить болванку на токарном станке будет достаточно, вы — дилетант, полковник!
Грифель снова застучал по бумаге, но теперь линии были прямыми, жесткими.
— Угол поворота должен быть рассчитан! Поверхности сцепления… Тут же трение будет дикое, если перекосит! Нужна смазочная канавка… Нужен экстрактор, чтобы гильзу рваную выдирать…
  
Он бормотал, погружаясь в транс. Он уже решал задачу. Мою задачу. Но своим гениальным умом.
— А зеркало затвора? — вдруг спросил он, не поднимая головы. — Вы подумали про зеркало? Газы прожгут его за десять выстрелов, если сталь будет сырой!
— Тигельная сталь, — напомнил я.
— Мало! — рявкнул Кулибин. — Нужна цементация! Поверхностная закалка! И… постойте-ка…
Он замер, глядя в пустоту.
— А ударник? Как вы собираетесь бить по капсюлю в этом вашем… «шпингалете»? Пружина должна быть внутри? Витая?
— Да. Спиральная пружина внутри стебля затвора.
— Ха! — Кулибин торжествующе поднял палец. — Вот тут-то я вас и подловил! Длинную витую пружину, чтоб она не садилась и била ровно, сделать сложнее, чем мои шестеренки! Но… — он хитро прищурился, — я знаю, как навить такую струну. Есть у меня одна идейка с рояльной проволокой…
Он схватил папку с чертежами под мышку, словно это была его собственность, и повернулся к выходу.
— Куда вы, Иван Петрович? — окликнул я.
— Как куда? В мастерскую! — обернулся он, и в его глазах горел огонь, который я надеялся там увидеть. — Тут света мало! И станки нужны. Будем точить ваш «шпингалет». Только предупреждаю сразу: я его перечерчу! Допуски у вас — курам на смех. Мы сделаем так, чтобы он скользил как по маслу, но держал как скала!
Он вылетел из кабинета, забыв попрощаться. Я слышал, как в коридоре он уже распекал попавшегося под руку мастера: «Кто так резец затачивает? Варвары! Дайте дорогу!»
Я обессиленно опустился на стул. Иван Дмитриевич вышел из тени, слегка улыбаясь в усы.
— Кажется, мы нашли вашего инженера, полковник.
— Кажется, да, — выдохнул я. — Только боюсь, мне теперь придется построить ему отдельный завод, чтобы он был доволен качеством наших «шпингалетов».
— Построим, — спокойно ответил глава Тайной канцелярии. — Если эта штука будет стрелять так, как вы говорите — построим хоть два.
* * *
После бури, бушевавшей в моем кабинете, где летали чертежи и ломались копья по поводу допусков «шпингалета», я решил, что дипломатию нужно переносить на другую территорию. Заводской цех — место для войны с металлом, а вот ужинать лучше там, где пахнет не серой и машинным маслом, а сдобным тестом и уютом.
Я пригласил Ивана Петровича к нам.
Это был риск. Кулибин, разнесший в пух и прах систему отопления на заводе и мои познания в механике за пять минут знакомства, мог превратить семейный вечер в лекцию по термодинамике или скандал из-за неправильно заваренного чая. Но мне нужно было понять этого человека. Не инженера, а человека. Потому что работать с гением, который тебя презирает — можно, но сложно. А мне нужно было, чтобы он горел нашим делом.
Маша встретила новость с легким испугом, но, как истинная хозяйка, тут же развила бурную деятельность. Няня Агафья, узнав, что придет «тот самый механик, что государыне часы диковинные делал», и вовсе расцвела, вознамерившись закормить гостя до смерти.
Иван Петрович появился на пороге нашего тульского дома ровно в семь. Он сменил замасленный кафтан на парадный сюртук, который, хоть и отдавал нафталином и модой тридцатилетней давности, сидел на нем с каким-то особым, старорежимным достоинством. Борода была расчесана, саквояж с инструментами оставлен (слава Богу!) в прихожей.
— Честь имею кланяться, сударыня, — прогудел он, склоняясь к ручке Машеньки с галантностью, от которой повеяло паркетом Зимнего дворца времен Потемкина. — Слышал я про красоту тульских женщин, но вижу, что молва преуменьшала.
Маша зарделась, а я мысленно выдохнул. «Нижегородский Архимед» умел быть светским львом, когда хотел.
За столом Кулибин преобразился. Куда делись его ворчливость и менторский тон? Он ел с аппетитом, нахваливая расстегаи Агафьи так, что старушка, стоявшая в дверях с очередным блюдом, сияла, как начищенный самовар.
— Секрет, матушка, в тесте! — вещал Иван Петрович, подцепляя вилкой грибочек. — Нынешние повара муку жалеют, яйца водой разбавляют. А у вас — структура! Пышность! Это же инженерный расчет, не иначе! Сопромат теста!
Агафья хихикала в кулак, окончательно покоренная «ученым барином».
Когда подали чай, разговор сам собой свернул на прошлое. Я ожидал жалоб на непризнанность или Академию, но Кулибин вдруг заговорил о фейерверках.
— Вы, сударыня, наверное, и не видывали такого, — рассказывал он Маше, отодвигая чашку. — Нынче пиротехника — это так, баловство. Пошумели, порохом повоняли — и всё. А при дворце матушки Екатерины… Там это был театр! Театр огня!
Его глаза, колючие и цепкие, подернулись мечтательной дымкой.
— Помню, в девяностом году, в Таврическом дворце… Князь Потемкин давал праздник. Я тогда строил машину для «храма Славы». Представьте: ночь, Нева черная, как смола. И вдруг — залп! Небо разрывается тысячами звезд! Но не хаотично, нет! Огни сплетаются в вензеля! Буквы горят: «Тебе!». И всё это отражается в воде, множится…
Маша слушала, затаив дыхание, подперев щеку рукой.
— И всё это — механика? — тихо спросила она.
— Она самая, голубушка! — Кулибин поднял палец. — Там же ракеты не просто так летели. Там направляющие, там фитили рассчитаны до секунды. Ошибка в расчетах — и вензель перекосит, конфуз перед императрицей! А цвета? Мы мешали соли, искали чистый изумрудный огонь, чтобы он не переходил в желтизну… Это ведь тоже наука. Заставить огонь танцевать менуэт — это посложнее, чем пушку отлить.
Я смотрел на него и видел другого человека. Не сварливого старика, обиженного на век, который его не понял. Я видел художника. Человека, который любил красоту так же сильно, как точность. И я понимал, почему его чертежи затвора были похожи на часовой механизм. Он не мог делать просто «шпингалет». Ему нужно было, чтобы металл «пел».
— А сейчас? — спросила Агафья, подливая ему чаю. — Неужто не делаете больше огней?
— Сейчас другое время, матушка, — вздохнул Кулибин, и тень пробежала по его лицу. — Сейчас время железа. Время пара. Время… — он бросил быстрый, острый взгляд на меня, — время винтовок.
Повисла пауза. Тяжелая, звенящая. Он знал, зачем я его позвал. Он знал, что мы будем делать завтра в цеху. Мы будем убивать, пусть и во имя спасения.
Чтобы разрядить обстановку, Маша тихо сказала:
— Сашенька проснулся. Слышите?
Из детской донесся требовательный хнык. Маша встала, но я опередил её:
— Сиди, родная. Я схожу.
Я вернулся с сыном на руках. Сашка, теплый после сна таращил глаза на незнакомого бородатого деда, сидящего за столом.
Кулибин замер. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, вдруг разгладилось.
— Наследник? — спросил он тихо.
— Александр Егорович, — с гордостью представил я.
Иван Петрович медленно, словно боясь испугать, полез во внутренний карман сюртука.
— А у меня ведь… для него кое-что есть. Думал, мальчонка постарше, но… Красоту, её ведь любой возраст понимает.
Он вытащил на свет маленькую, с ладонь размером, шкатулку из полированного ореха. Поставил её на скатерть, среди чашек и вазочек с вареньем.
  
— Позвольте? — он посмотрел на меня.
Я кивнул, перехватив сына поудобнее, чтобы ему было видно.
Узловатые пальцы мастера коснулись шкатулки. Раздался тихий, мелодичный щелчок скрытого замка. Крышка откинулась.
Внутри, на бархатной подушечке, сидела птичка. Крошечная, размером с колибри. Она была сделана из металла, но каждое перышко было выгравировано с такой немыслимой точностью, что казалось настоящим. Латунь, медь, серебро — металлы переливались, создавая оперение.