Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ)

Сашка в ответ довольно улыбнулся и снова потянулся к блестящей меди.
Из дома вышла Маша. Ветер шевельнул выбившуюся прядь волос, и она отвела её привычным женственным движением, от которого у меня до сих пор, спустя столько времени, теплело где-то под ребрами.
— Маш, — позвал я.
Она улыбнувшись, подошла к нам.
— Что такое, Егор Андреевич? Опять на завод опаздываешь?
  
— Опаздываю, — легко согласился я. — Но это подождет. Слушай, а ведь скоро у нашего атамана день рождения. Два года человеку исполняется.
Маша всплеснула руками.
— Ох, а ведь и правда! Я всё в заботах, дни мелькают, как спицы в колесе… Через неделю уже!
— Надо отметить, — твердо сказал я, щекоча Сашку, отчего тот залился счастливым смехом. — И не просто пирог съесть, а как положено. По-людски. Давай гостей позовем? Стол накроем во дворе, самовары поставим. Погода шепчет.
— Кого звать-то будем? — спросила она, и в глазах её мелькнула тень беспокойства. Всё-таки сословные границы в этом времени были крепче крепостных стен.
— Всех, — отрезал я. — Моих родителей позовем. И твоих. Игоря Савельевича.
Я передал сына в надежные руки жены.
— Отправляй сегодня же гонцов. В Уваровку к тестю, и в имение к моим. Пусть собираются. Хочу, чтобы у парня был настоящий праздник. Чтобы запомнил… ну, или хотя бы мы запомнили. Мирную жизнь надо ценить, Маша. Пока она есть.
Она кивнула, прижимая ребенка к груди, и посмотрела на меня серьезно и немного грустно. Она знала, что за «мирной жизнью» на заводе куется то, что может этот мир перевернуть.
— Хорошо, Егор. Я займусь праздником, едь на завод, не беспокойся.
* * *
На завод я приехал в приподнятом настроении, предвкушая семейное торжество. Но, как это обычно бывает, суровая реальность машиностроения ждала меня у ворот с увесистой дубиной.
Наш монстр — стальная гаубица на новомодном станичном лафете — стоял посреди двора. Его выкатили для примерки упряжи и проверки ходовой части. Вокруг суетились мастера, а Кулибин ходил кругами, хмурый, как осенняя туча.
Я спрыгнул с лошади и подошел ближе. Лафет выглядел внушительно. Низкий, хищный, он казался вросшим в землю.
Слишком вросшим.
Я посмотрел на колеса. Это были стандартные артиллерийские колеса того времени: мощная дубовая ступица, толстые спицы, набранный из сегментов обод, стянутый железной шиной. Мастера сделали их на совесть, из выдержанного дуба, проварили в масле.
Но сейчас, под весом стального ствола и массивного лафета с гидравликой, колеса выглядели жалко. Спицы чуть ли не трещали, а обода ушли в мягкую весеннюю землю почти по ступицу.
— Не едет, — вместо приветствия буркнул Кулибин, пнув колесо сапогом. — Встала, как корова в болоте. Мы вшестером пытались сдвинуть — ни с места. Тонет, Егор Андреевич.
Я присел на корточки, разглядывая место катастрофы.
— Вес, — констатировал я очевидное. — Мы нашпиговали её сталью. Ствол тяжелый, лафет клепаный, щит, гидравлика… Тут сотня пудов, не меньше. А площадь опоры — как у обычной телеги.
— Да если бы только опора! — воскликнул подошедший Федор Железнов. — Дерево стонет, барин! Спицы трещат. Пока она стоит — еще ничего. А как по кочкам пойдет? А при выстреле?
Я представил это. Выстрел. Откат. Чудовищный удар передается на ось. Деревянные спицы, работающие на сжатие, получают динамическую нагрузку в десятки тонн.
Кра-а-к!
И наша супер-пушка падает брюхом на грунт, превращаясь в груду металлолома с отломанными ногами.
— Дерево не пойдет, — сказал я, выпрямляясь. — Это колеса для карет, для легких полевых пушечек, которые стреляют ядрами с кулак. А у нас — зверь. Зверю нужны другие лапы.
— Какие же? — развел руками Кулибин. — Дуб — самое крепкое, что есть. Железом оковали в два слоя…
— Не нужны нам слои. Нам нужно железо. Целиком.
Я оглядел двор. Земля была влажной, вязкой. Русская дорога — это не брусчатка Парижа. Это направление, где тонут даже мысли, не то что пушки.
— Снимайте эти спички, — скомандовал я. — Будем делать колеса заново. Полностью металлические.
В толпе мастеров прошел ропот.
— Барин, окстись! — подал голос старый колесник, приглашенный нами для консультации. — Железное колесо? Оно ж весить будет пудов двадцать каждое! Кони сдохнут!
— Кони сдохнут, если будут тащить телегу с квадратными колесами по грязи, — отрезал я. — А мы сделаем широкие. Широкие, как лапоть великана. Чтобы давление на грунт снизить.
Я жестом подозвал Илью-кузнеца и Федора.
— Идемте в кабинет. Покажу, что мне нужно.
* * *
В кабинете я быстро набросал эскиз. В моей памяти всплывали картинки из книг будущего: колеса первых тракторов, колеса тяжелых гаубиц времен Первой мировой.
— Смотрите сюда. Ступицу точим из стали. Массивную, с бронзовыми втулками под ось. Спицы…
Я нарисовал не привычные круглые палочки, а плоские, широкие полосы металла, поставленные под углом.
— Спицы куем из полосового железа. Клепаем к ступице намертво. Но главное — обод.
Я обвел круг жирной линией.
— Ширина — вершков шесть, не меньше. Это должна быть широкая лента. Катать из железа, сваривать кузнечной сваркой в кольцо. И…
Я добавил на гладкую поверхность обода поперечные выступы. Грунтозацепы.
— … и наварить вот такие ребра. Косые. Елочкой. Иначе эта железная болванка будет скользить по траве и грязи, как коньки по льду. Она должна цепляться за землю. Грызть её.
Илья, глядя на чертеж, почесал затылок рукой, черной от сажи.
— Это ж сколько работы, Егор Андреевич… Обод такой ширины выгнуть, да чтоб ровный был… А спицы? Клепать их — умоешься потом. Их же натягивать надо, как струны, иначе колесо восьмеркой пойдет.
— А ты как хотел? Войну выиграть, лежа на печи? — я посмотрел на него жестко. — Илья, мне не нужны жалобы. Мне нужны колеса, которые не рассыплются в щепки, когда эта дура плюнет снарядом на пятнадцать верст. Дерево умрет мгновенно. Только сталь.
— Сталь… — проворчал Федор, разглядывая грунтозацепы. — Это ж хрен пойми что получается, а не пушка.
В общем, суть он уловил верно.
— Именно, Федя. Вездеход. Делайте. Срок — три дня.
* * *
Следующие три дня кузница напоминала преисподнюю, где грешников заставляют ковать не цепи, а детали для колесницы Апокалипсиса.
Работа была адовой. Выгнуть широкую полосу толстого железа в идеальный круг — задача нетривиальная даже для парового молота. Металл упрямился, пружинил, норовил пойти винтом.
Я видел, как Илья и его подручные, голые по пояс, блестящие от пота в отсветах горна, ворочают огромными клещами раскаленную полосу.
— Бей! — орал Илья. — Бей, пока горячо!
Молот ухал, земля вздрагивала. Искры летели снопами, обжигая кожу, но никто не останавливался.
Самым сложным оказались спицы. Их нужно было не просто приклепать. Их нужно было установить с натягом, чтобы колесо стало жестким, напряженным монолитом.
Мы придумали хитрую оправку. Ступицу грели, обод грели, а спицы вставляли холодными. Когда все остывало, конструкция стягивалась с таким чудовищным усилием, что металл звенел, если по нему ударить молотком.
Грунтозацепы — «когти», как их прозвали мужики — наклепывали уже на готовый обод. Это были куски металлических полосок, приваренные и для верности прихваченные мощными заклепками.
На третий день, к вечеру, два колеса стояли у стены цеха.
Они были уродливы по меркам каретной эстетики. Грубые, черные, с торчащими шляпками заклепок, с хищными ребрами на широком ободе. Они напоминали шестерни какой-то циклопической машины.
  
Но в них была мощь. Я подошел и пихнул колесо ногой. Оно даже не шелохнулось. Монолит весом пудов в десять, а то и больше.
— Ну, принимай, барин, — хрипло сказал Илья, вытирая лицо подолом рубахи. — Руки отсохли, спину ломит, но сделали. Таких колес Тула ещё не видела. Да что Тула… Даже Черт их, наверное, тоже не видел.