Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ)

Я смотрел на схему. Это было не из моего времени. Это было не из XIX века. Это было что-то древнее, античное, гениальное в своей простоте. Так могли бы строить Пирамиды или нарезать винты Архимеда для полива садов Семирамиды.
— Это монстр, Иван Петрович, — выдохнул я. — Нам придется разобрать крышу цеха, чтобы подвесить такие блоки.
— Значит, разберем, — спокойно ответил старик.
  
* * *
Работа закипела через час. Завод превратился в муравейник.
Мы действительно разобрали часть перекрытий в главном сборочном цеху, потому что высоты потолков не хватало для хода грузов. Федор, матерясь сквозь зубы, руководил установкой гигантских дубовых брусьев — станины будущего монстра.
Полиспасты собирали из всего, что было. В ход пошли блоки от портовых кранов, которые я велел реквизировать со склада Строганова. Канаты — пеньковые, просмоленные, в руку толщиной — проверяли на разрыв, подвешивая на них наковальни.
К вечеру следующего дня посреди цеха возвышалось нечто, напоминающее средневековую осадную башню, скрещенную с гильотиной.
Система блоков и противовесов уходила под самую крышу. В качестве основного двигателя гравитации мы использовали старую чугунную бабу от сваебойной машины, добавив к ней связки пушечных ядер в сетках для точной настройки веса.
— Выглядит… жутковато, — заметил Иван Дмитриевич, опасливо обходя конструкцию. — Если эта штука сорвется…
— Не каркай, служивый, — буркнул Кулибин. Он лазил вокруг машины с масленкой, смазывая оси блоков. — Трение — наш враг. Но и друг тоже. Главное — баланс.
Мы закрепили заготовку ствола в массивных, намертво прикрученных к полу тисках. Внутрь ствола завели длинный стальной шток — «штангу». На конце штанги крепилась режущая головка. Не просто крючок, как раньше, а сложная фреза из той самой инструментальной стали, которую нам удалось отлить в малых тиглях еще до ствольной эпопеи.
— Начнем с одного нареза, — скомандовал я. — Глубину берем микроскопическую. Десятую долю миллиметра. Лучше сто раз пройти, чем один раз сломать резец внутри ствола.
Федор и двое дюжих молотобойцев навалились на лебедку, поднимая чугунную бабу под потолок. Канаты натянулись, скрипнув, как корабельные снасти в шторм. Полиспасты застонали.
— Стоп! — крикнул Кулибин, глядя на метки. — Фиксируй!
Груз завис в вышине, покачиваясь и отбрасывая зловещую тень. Потенциальная энергия скопилась, готовая превратиться в работу.
Я подошел к казенной части ствола. Штанга с резцом была внутри. Я обильно, не жалея, плеснул в канал ствола густое сурепное масло.
— С богом, — тихо сказал я. — Отпускай тормоз. Медленно!
Федор осторожно повернул рычаг.
Сначала ничего не произошло. Система выбирала слабину. Канаты натянулись до звона.
А потом началось.
Груз пополз вниз. Медленно, величественно, без рывков.
Вместе с ним пришла в движение каретка со штангой. Барабан, на который был намотан управляющий трос, начал вращаться, заставляя штангу проворачиваться внутри ствола.
С-с-с-с-с-с-с…
Звук был не похож на визг токарного станка. Это было низкое, утробное шипение. Звук стали, безжалостно врезающейся в сталь.
Штанга уходила вглубь ствола, вращаясь с гипнотической плавностью. Никакой дрожи. Никакого «дыхания» станка. Гравитация тащила резец с тупым, равнодушным упрямством планеты, вращающейся вокруг Солнца.
Я положил ладонь на ствол. Он начал нагреваться. Вибрация была, но она была мелкой, зудящей, равномерной. Резец не скакал. Он грыз.
— Идет! — шепотом выдохнул Кулибин, не сводя глаз с ползущего троса. — Ровно идет, чертовка!
Две минуты напряжения, когда казалось, что сейчас лопнет трос или сломается зуб фрезы.
Штанга вышла с другого конца ствола. Из дульного среза вывалилась длинная, тонкая, закрученная в идеальную пружинку стружка.
— Стоп машина! — гаркнул я.
Федор зажал тормоз. Груз замер в метре от пола.
Мы кинулись к стволу. Я посветил лампой внутрь.
На зеркальной поверхности канала пролегла тонкая, идеально ровная царапина. Она вилась спиралью, уходя в темноту. Края были чистыми, без задиров. Шаг нарезки был постоянен от начала и до конца.
— Спираль Архимеда, — пробормотал Иван Петрович, и я увидел, как дрожат его руки — не от старости, а от возбуждения.
— Мы обманули, Иван Петрович. Мы обманули время. Мы сделали работу, которую наши правнуки будут делать на огромных станках веревкой и гирей. Но это только первый проход, — тут же осадил я его, хотя самому хотелось плясать. — Еще пять нарезов. И каждый нужно углублять раз за разом. Нам предстоит поднять этот груз еще сотню раз.
— Да хоть тысячу! — рявкнул Федор, сплевывая на ладони. — За такую работу — не грех и попотеть. Наливай масло, барин! Тяни, ребята!
И «монстр» снова ожил. Скрип блоков, тяжелое дыхание людей, запах масла и змеиное шипение резца слились в монотонный ритм.
Вверх-вниз. Вверх-вниз.
Мы строгали историю, снимая стружку миллиметр за миллиметром. И с каждым скрипом полиспаста расстояние между нами и Великой Армией Наполеона сокращалось. Теперь у нас была не просто труба. У нас рождалось Оружие.
Ночная смена закончилась поздно. Я возвращался домой, когда над Тулой уже висела густая, бархатная темнота, и только редкие пьезоэлектрические фонари на центральных улицах отвоевывали у ночи островки света. Спина ныла привычной тупой болью, а в ушах все еще стоял скрип полиспастов и шипение резца, вгрызающегося в уральскую сталь.
Я тихо вошел в дом, стараясь не скрипеть половицами. Захар остался на крыльце, а я, скинув пропитанный маслом и металлической пылью мундир, направился в кабинет. Мне нужно было забрать чертежи гидравлического тормоза, чтобы завтра с утра внести правки, которые пришли в голову по дороге.
Дверь в кабинет была приоткрыта. Полоска теплого желтого света падала на паркет коридора. Странно. Я помнил, что гасил лампу перед уходом.
Я шагнул внутрь и замер.
У моего стола стояла Маша.
Она была в ночной сорочке, на плечи накинута шаль. Волосы распущены — золотистый водопад в свете настольной лампы. Она стояла ко мне спиной, опираясь руками о столешницу, и смотрела на то, что я там оставил.
— Машунь? — тихо позвал я. — Ты почему не спишь?
Она вздрогнула, но не обернулась сразу. Ее плечи напряглись, словно от озноба.
— Не спалось, — голос ее прозвучал глухо, без привычной теплоты. — Сашенька ворочался, а я… я решила подождать тебя.
Она медленно повернулась. В ее глазах не было сна. В них стоял испуг. Не тот детский испуг, когда она увидела мышь в погребе, и не та тревога, с которой она провожала меня на завод. Это был глубокий, осознанный ужас человека, заглянувшего в бездну.
— Егор… — прошептала она, отходя от стола. — Что это?
Я подошел ближе. На столе, придавленный бронзовым пресс-папье, лежал лист ватмана. Не чертеж станка, не схема гидравлики. Там был эскиз снаряда.
Я рисовал его вчера и оставил на столе. Это не была привычная чугунная сфера, которой артиллерия воевала последние триста лет.
Это была смерть, облеченная в аэродинамику.
На бумаге хищно темнел вытянутый, сигарообразный силуэт. Оживальная головная часть, заостренная, как клюв хищной птицы. Цилиндрическое тело. Ведущие медные пояски, которые должны врезаться в нарезы ствола, закручивая этот кусок стали в смертельном пируэте.
Рядом, для сравнения, я набросал обычное ядро. Разница была чудовищной. Добродушный, туповатый шар против стремительной, безжалостной иглы.
— Это снаряд, Маша, — ответил я, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. — Для новой пушки.
  
— Снаряд? — переспросила она, словно пробуя слово на вкус.
Она снова бросила взгляд на рисунок.
— Это похоже на жало осы. Или на клык. Оно такое… хищное. Зачем оно такое острое, Егор?
Я подошел к ней, обнимая.
— Маш, обычное ядро теряет скорость. Воздух тормозит его. Оно тупое. А этот снаряд… он обтекаемый. Он режет воздух. Он летит дальше. И точнее.