Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ)

  
Воронцов. Перезагрузка. Книга 12
   
Глава 1
 
Я ждал подкрепления.
После того как я уговорил Каменского на «Красный проект» и запустил варку бездымного пороха, одна мысль не давала мне покоя, свербя в затылке, как заноза. Я был менеджером. Айтишником. Я был неплохим администратором. Я помнил школьную химию и физику, читал «Популярную механику» и смотрел «Дискавери». Но я не был инженером-конструктором.
  
Я мог нарисовать схему «на коленке». Мог вычертить принципиальное устройство затвора, подсмотренное у Берга. Но превратить эскиз в работающий механизм, в металле, с допусками, посадками и расчетом сопромата, чтобы этот самый затвор не прилетел стрелку в лоб после первого же выстрела — для этого нужен был талант иного порядка. Те самые «золотые руки», помноженные на «золотую голову».
Иван Дмитриевич обещал помочь. Он сказал, что найдет человека, способного воплотить в жизнь мои «фантазии».
Я ожидал увидеть очередного немецкого профессора в накрахмаленном воротничке или молодого, подающего надежды студента из Московского университета.
Но реальность, как это часто бывает в России, превзошла любые ожидания.
Я сидел в своем кабинете на тульском заводе, просматривая отчеты по отгрузке серы, когда в коридоре послышался шум. Это был не привычный гул заводской суеты, а какая-то странная какофония: тяжелые шаги, чей-то возмущенный фальцет и звук падающего стула.
Дверь распахнулась без стука.
В кабинет буквально ввалились двое агентов Тайной канцелярии. Вид у этих тертых жизнью «волкодавов», которые не моргнув глазом брали французских шпионов, был измотанный. Мундиры в пыли, лица красные, а в глазах читалась немая мольба о спасении.
Они посторонились, пропуская вперед причину своего отчаяния.
— Безобразие! — прогремел с порога голос, удивительно мощный для человека такой комплекции. — Азиатчина! Кто так строит тягу⁈ Вы небо коптите, милостивые государи! Золотыми ассигнациями топите!
В кабинет ворвался старик.
Несмотря на возраст — а ему было явно за семьдесят — двигался он с энергией парового молота, у которого сорвало ограничитель. Окладистая седая борода лопатой лежала на груди, одет он был в длиннополый старомодный кафтан синего сукна, который давно вышел из моды. На ногах — простые сапоги, в руках — объемистый саквояж, звякающий инструментом.
— Вы — Воронцов? — он остановился посреди кабинета, бросив свой саквояж где стоял и, уперев руки в бока, сверлил меня колючим взглядом из-под кустистых бровей.
Я медленно встал из-за стола, чувствуя себя школьником перед строгим завучем.
— Полковник Воронцов, — поправил я. — Честь имею. А вы…
— Кулибин! — рявкнул он, словно не представлялся, а вызывал на дуэль. — Иван Петрович! Механик Академии наук, и прочая, и прочая. Меня этот ваш… соглядатай, — он небрежно махнул рукой в сторону агентов, — из Нижнего Новгорода выдернул! Сказал — дело государственной важности! Спасение Отечества! А я приезжаю и что вижу?
Он подбежал к окну, ткнул пальцем в стекло, за которым дымили трубы тульского завода.
— Дым! Сажа! Половина тепла в трубу вылетает! У вас там что, казенные дрова лишние? Кто проектировал дымоход? Колена нет, заслонки примитивные! Туда же надо ветряные ловители ставить! Зеркальные отражатели для тяги! Я государыне Екатерине докладывал о проекте бездымной топки! А у вас тут… тьфу!
Агенты за его спиной переглянулись и синхронно выдохнули. Старший из них, сделав мне страшные глаза, беззвучно проартикулировал: «Забирайте, ради Христа!», после чего они технично ретировались в коридор, прикрыв за собой дверь.
Я остался один на один с легендой.
С тем самым «нижегородским Архимедом», чье имя в моем времени стало нарицательным. Я читал, что он умер в бедности и забвении где-то в 1818 году. Но передо мной стоял не дряхлый пенсионер, ожидающий кончины, а сгусток чистой, неукротимой и очень ворчливой энергии.
— Иван Петрович, — начал я осторожно. — Я премного наслышан о вашем гениальном таланте. И поверьте, мы будем счастливы выслушать ваши предложения по улучшению тяги. Но вас позвали сюда не из-за труб.
Кулибин перестал терзать оконное стекло и повернулся ко мне. Его взгляд метнулся по кабинету, цепко выхватывая детали. Чертежи на столе, образцы новой стали, макет затвора.
— Не из-за труб, говорите? — он прищурился. — А из-за чего? Пушки лить? Так это дело литейное, грубое. Тут ума много не надо — лей да остужай.
Он подошел к столу и вдруг замер. Его взгляд упал на телеграфный аппарат, стоявший на отдельной тумбе и тихо пощелкивавший — линия была в режиме ожидания.
— А это еще что за штуковина? — тон его мгновенно изменился. Исчезло ворчание, появился хищный интерес мастера, увидевшего сложный механизм.
— Это телеграф, Иван Петрович. Прибор для мгновенной передачи…
Я не успел договорить.
Кулибин уже был рядом с аппаратом. Он не стал чинно рассматривать его со стороны. Он буквально навис над ним, его руки замелькали с пугающей скоростью.
— Пружина возвратная… рычаг… электромагнит? — бормотал он, прикладывая ухо к корпусу. — Ага, якорь ходит… Слышу, стучит. Но как? Гальванизм? Вольта?
Он с грохотом водрузил свой саквояж прямо на мои стратегические карты, щелкнул замками. На свет появились инструменты — отвертки, клещи, какие-то щупы, лупы в латунной оправе. Все это выглядело старинным, но ухоженным до идеального блеска.
— Иван Петрович! — воскликнул я, делая шаг вперед. — Осторожно! Это единственная прямая линия со Ставкой!
— Не мешайте, юноша! — отмахнулся он, водружая на нос очки с толстыми стеклами. — Я слышу, у вас тут люфт в коромысле. Стучит неправильно. Нечистый звук. Цокает, а должен петь.
Прежде чем я успел схватить его за руку, он уже лез тонкой отверткой внутрь дорогостоящего механизма.
У меня сердце упало в пятки. Если он сейчас замкнет контакты или сорвет пружину, Каменский меня не просто повесит — он меня четвертует тупой пилой.
— Пружина перетянута, — констатировал Кулибин, ковыряясь в недрах аппарата с бесцеремонностью полевого хирурга. — Кто настраивал? Коновал! Тут же тонкость нужна, как в часах с репетиром. Вот так… чуть ослабить… а здесь поджать…
Аппарат издал жалобный скрежет, потом щелчок, и вдруг… застрекотал. Но не так, как раньше — глухо и натужно, а звонко, четко, словно пулеметная очередь.
«Щелк-щелк-щелк!»
Кулибин выпрямился, победно глядя на меня поверх очков.
— Вот! Теперь работает. А то — «Ставка», «линия»… Стыдно, сударь. Механизм душу имеет, его уважать надо, а вы его на износ гоняете.
Он спрятал отвертку в карман кафтана и повернулся ко мне всем корпусом. Его лицо стало серьезным, почти грозным.
— А теперь, полковник, говорите начистоту. Откуда это?
Он кивнул на телеграф, потом на чертежи затвора берданки на моем столе.
— Сами придумали? — в его голосе звучала откровенная насмешка. — Не верю. Уж простите старика, но я людей вижу. Вы — человек хваткий, распорядительный. Но вы не механик. У вас руки не так стоят. Чтобы такое придумать — надо жизнь положить, надо металл чувствовать кончиками пальцев. А вы карандаш держите как купец перо.
Он подошел ко мне вплотную. От него пахло машинным маслом, табаком и какой-то травяной настойкой.
— Это Кемпелен? Вокансон? Или масоны вам чертежи подметные возят из Англии? Или, может… — он понизил голос до шепота, и в глазах его мелькнул суеверный страх, смешанный с любопытством, — духов эфирных вызываете? Я слыхал, есть такие медиумы, что голоса слушают и записывают.
  
Я смотрел на этого русского Леонардо да Винчи и понимал: врать ему про «озарение» бесполезно. Он профессионал. Он видит разрыв между моим навыком и результатом.
— Не духи, Иван Петрович, — твердо ответил я. — И не масоны. Знания. Просто знания, которые опередили свое время. И мне нужен человек, который поможет эти знания приземлить. Сделать так, чтобы они заработали здесь и сейчас. Чтобы наши солдаты не гибли зря.