Вдовье счастье (СИ)

Я его озадачила. Похоже, что ничего не произойдет, но что люди скажут, и Ефим растерянно пожал плечами, так ничего и не ответив. Люди пусть болтают что хотят — я так решила.
Площадь перед траурными аллеями постепенно заполнялась экипажами, посетителями и нищими. Вездесущее отребье со всех концов города стекалось к местному кладбищу, чтобы протянуть руку и плаксиво выцыганить хоть медячок у проходящих мимо господ, мещан и мастеровых. Мужчины бросали милостыню себе под ноги, дамы швыряли монетки прямо в снег, подальше от себя, и иные нищие за ними даже не наклонялись, зато другие, видимо, не настолько сытые, кидались как дворовые псы на кость, отталкивали друг друга, кричали, и я после пары таких коротких и яростных схваток увидела на снегу пятна крови.
— Помилуй, барыня, детки голодные! — завыла замотанная в тряпье нищенка, протягивая ко мне сочные ручки. — Четверо малых не евши сидят!
Бог подаст. Или иди работать, вызверилась я про себя, нищенке же ничего не сказала и не обернулась в ее сторону. Можно подумать, я купаюсь в деньгах, чтобы еще тебе что-то давать, да и… ученая я вашим братом и вашей сестрой за столько лет своей прошлой жизни. Беременных годами, как матерая слониха, девиц и прытких безногих, за которыми не мог угнаться ни один наряд, я повидала и в своем городке, и в столице, и жили они много лучше, чем те, кто день за днем честно работал в поте лица.
Нищие были противны демонстративной запущенностью, незамутненной наглостью и чужды мне еще и клановостью. Я привыкла быть одна. Привыкла, что единственный человек, кто мне поможет, это та самая девочка, после — женщина, которую я каждый день вижу в зеркале и говорю устало — привет, дорогая, неплохо выглядишь, мы с тобой еще посражаемся за место под солнцем! Наше время еще не ушло, мы на коне, мы многое можем. Мы с тобой всегда будем вместе, ты и я, я и мое отражение в зеркале. Улыбнись, Вера! Вот так, и сожми бубенцы в кулак!
Я всегда была одна по-настоящему. Первый мой муж в самом начале моего подъема покинул страну, подавшись за лучшей долей, и долгое время мы переписывались, поддерживали друг друга, рассказывали об успехах и неудачах, но я все больше уходила в работу, а он женился на местной девушке и завел очаровательных малышей, общались мы с ним все реже, не то чтобы отдаляясь, просто жизнь развела… постепенно и дружба сошла на нет и адреса стерлись из памяти ноутбуков. И второй муж, который очень старался, но так и не смог мне простить, кто я есть, кем я стала, и в конце концов гордыня его доконала, — два моих мужа были лишь эпизодами. Хорошими эпизодами, несмотря ни на что, оба брака я считала удачными. Спасибо за все, всего хорошего, дальше нам не по пути. Занимательно, что в этом мире мне сразу предоставили вдовство…
Нищенка кричала мне вслед недоброе, я не вслушивалась. Навстречу мне шел человек, которого я узнала не сразу, но когда поняла, кого вижу, отступать и прятаться за людьми было слишком поздно.
— Вера Андреевна, — приподнимая цилиндр темно-красного цвета, слегка поклонился мне Петр Аркадьевич, и вид у него был изумленный. — Вы привезли кулон?
Чертов родственник поймал меня на горячем. Так решивший провести уик-энд на курорте начальник на соседнем лежаке видит болящего подчиненного, но если олл-инклюзив вместо предписанного врачом постельного режима не повод для увольнения, то я попалась всерьез. Петр Аркадьевич не мог не знать, сколько стоят услуги пастыря и проклятый кулон, как и не мог не знать, что мне неоткуда взять такие деньги.
Из его дома, он должен быть уже в курсе.
— Мир не без добрых людей, — с невинной улыбкой скорбящей вдовы проговорила я, мысленно кроя родственника последними словами и украдкой высматривая городовых.
— Вы, Вера Андреевна, счастливица, — Петр Аркадьевич подошел ближе, озабоченно ко мне наклонился, даже коснулся моего предплечья, может быть, как родне ему было позволено. — Всевидящая уберегла, а возможно, они и ждали, пока дом опустеет, вот откуда узнали? У холопов языки без костей, сечь их, да некому.
 
Я доверительно смотрела в его ничего не выражающие глаза.
— С утра дворник увидел стекла битые, кликнул городового. Дом мой ограбили, Вера Андреевна, аккурат как вы съехали, вынесли все, кроме мебели, — снизошел до разъяснений Петр Аркадьевич. — Кое-что отыскали уже, платья ваши и Григория вещи, несколько ложек… Остальное кануло, но хотя бы вы живы.
Когда надо, дура-Вера и не помышляет рыдать, а ситуация располагает. Мне бы побледнеть, хотя, впрочем…
— Вера Андреевна, голубушка, — Петр Аркадьевич не выдержал, взял меня за локоть и повел куда-то, Ефим послушно шел сзади и прислушивался. — На вас лица нет. Главное, что с вами и детьми все в порядке. Вещи ваши полиция вам пришлет, вы же сообщили, где нынче живете?
Я — нет, но Фома наверняка, насколько я себе представляла обязанности дворников этого времени. Встреча с Петром Аркадьевичем была удачей больше, чем неудачей. Я позволила себя вести как цирковую пони, неторопливо переставляла ноги, всем видом показывая, в какое смятение меня привело известие о грабеже.
Отчасти так оно и было. Что мне делать с вещами? Опять продавать?
— А холопов все-таки высечь прикажите, — прибавил Петр Аркадьевич, довел меня до края площади, снова приподнял свой траурный вишневый цилиндр и поспешил отдать последний долг усопшему. Может быть, он рассчитывал втихаря плюнуть племянничку на могилу, но как знать, не оторвет ли ему Всевидящая за это башку?
Я постояла, переваривая услышанное. Сомнительно, что Петру Аркадьевичу было дело до меня и детей, подобие сочувствия он высказал, потому что понятия не имел, кто те «добрые люди», давшие мне денег на кулон и жилье, они могли быть крайне авторитетны и моя жалоба на агрессию дяди покойного мужа могла ему выйти боком. Но Лукея права, а я очень надеюсь, что Лукея права — он тюфяк, и слава Всевидящей.
— Ефим? — позвала я. Людей рядом не было, немногочисленная толпа ползла в тумане к камням, а нищие прыскали у них под ногами. — Расскажи мне, Ефим, как дело с продажей вещей было?
Ефим потупился, но запираться не стал. Я решила, что откровенность ему сейчас более выгодна, поскольку его — или чей-то еще — план сработал, и я могла за отличную реализацию этого плана заплатить. Пока было чем, Вера барыня щедрая, а что я ограничусь простой похвалой, Ефим не догадывался.
— Как мы уехали, барыня, дядькины люди чуть обождали и в дом зашли, — ответил Ефим, не поднимая головы. Со стороны казалось, что я его чихвостю. — А как вышли, окна побили, чтобы дворник утром увидел.
— А вещи?
То, что полиция осмотрела «ограбленный» дом, меня не пугало. Рассказы про гениальных сыщиков прошлых столетий были неубедительными сказками, с уликами никто не умел работать, вот с пыточными орудиями — дело другое, и если у кого-то найдут краденые вещи — мне конец, потому что иголки под ногти прекрасно развязывают языки.
— Дед мой скупал, — Ефим опустил голову еще ниже, но не оттого что стыдился противоправных деяний славных предков, наоборот, он, как и Лукея, гордился тем, как ловко они попирали закон и порядок. — Его отец скупал, отец отца деда моего скупал. То, барыня, вещи нарочно кинули бесхозяйные да приметные, чтобы от следа отвести, а прочее далеко уже, тревожиться не извольте. Не найдут.
— А ты что же? — полюбопытствовала я, удивленная такой славной уголовной династией у себя под боком. — На господ честно работаешь?
— А то как же, — с поразительным всепокорным нахальством откликнулся Ефим, и глаза его молодецки сверкнули. — При хороших господах чего не работать честно.
Да, в самом деле, при хороших-то господах. Может, мне не извозом, а скупкой заняться или банду лихую сколотить, чем я хуже Соньки Золотой Ручки? Я хмыкнула, закусив губу, и пошла вдоль припаркованных колясок, выискивая свою. Ефим без всякого стеснения сознался, что связан с криминалом — да боже мой, он член местной мафии по скупке краденого, но понимает ли он, что таким образом навлек на себя подозрения в покушении на убийство, или продолжает считать, что барыня глупа как гусыня?