Вдовье счастье (СИ)

Лучше, чем ничего?.. Я была счастлива, и как мало мне нужно для этого счастья! Собственное жилье, мои дети и слуги…
Из которых кто-то пытался меня убить.
Я прошла в левую комнату, Сережа потопал за мной. Я ожидала увидеть голые стены, но был камин, была кровать — широкая, не как моя девичья или лавка, на которой я спала в детской, стояли шкаф, бюро и оставалось много свободного места, чтобы поставить детские кроватки и кушетку для няньки. Темные шторы, вытертый, но еще приличный ковер, вместо паркета деревянные полы — чудесно. Пришлепала Лукея с близнецами, положила их на кровать, принялась распоряжаться.
— Кровать на купчину, матушка, вишь какая? Но тебе наперво хорошо. Сейчас Ефимка тюки принесет, застелю, а колыбельку куда?
— Сюда, все детские кроватки сюда… постой, колыбельку? — я положила Гришу рядом с Мишей и выпрямилась. Я же предупреждала, что колыбельку просили оставить, или нет? Значения, конечно, на фоне всего прочего нет, в доме уцелела только мебель, и отвечать мне за все разом, если вдруг что. — Я тебе говорила колыбельку оставить?!
— А и говорила? — нахально удивилась Лукея и подбоченилась. — А, матушка, умом ты слаба. Холопу что? Холопу сто раз повторить нужно. Холопу своя голова не нужна, ему думать неча, у него на то баре имеются. А коли баре сами дураки, с холопа что взять?
Выдав мне эту отповедь с совершенно наглым лицом, Лукея удалилась, громко жалуясь на тяжкую холопью долю при дуре-барыне. В прихожей возились с вещами сыновья дворника, спектакль был для них, так что я поулыбалась, непонятно лишь, радоваться мне, что Лукея так житейски умна, или закрывать на замок двери на ночь.
Я так и не поняла, каким заклинанием владеют мои слуги. Как Лукея и Ефим умудрились погрузить в экипаж такое количество вещей, было загадкой, но некоторые секреты пусть ими и остаются, у меня много дел, пока дети не проснулись.
Пройти по квартире и подивиться: в своей прошлой жизни, на том этапе, который я считала благополучным, жилье у меня было скромнее. Я могла себе позволить, разумеется, больше, но зачем, когда в основном я была одинока. Две комнаты метров по тридцать, огромная кухня с двумя закутками — в одном уже копошилась Палашка, за что ей тут же от Лукеи влетело: сперва барыня, потом сама устроишься. Ванная комната, камердинерская, небольшая, но пристойная настолько, что в ней умещались шкаф, сервант, стол и диван. Нечто вроде кладовой. Сказочная квартира, пусть меблировка была в той комнате, что заняла я, и в камердинерской, и на кухне имелись рабочий стол и плита.
Ефимка затопил печи, Лукея живо приводила в порядок мою комнату, причем делала это, не тревожа детей. Они вчетвером спали на моей широченной кровати, и когда Лукея заикнулась было дюжему сыну дворника, что, мол, не купчихе, остолопы, квартиру сдали, надо бы кровать и сменить, я налетела и запретила слушать ее болтовню.
Когда рассвело и в натопленной квартире приятно запахло дровами и разогретой выпечкой, когда я уже успела покормить свежей кашей проснувшегося Гришу и принялась будить старших детей, пришла полненькая, смешливая женщина — жена дворника, поклонилась мне и подала корзину.
— Примета добрая, барыня, — с еще более глубоким поклоном сказала она, — когда в доме дети. Хороший знак.
— Спасибо тебе, — тепло улыбнулась я, — постой, я сейчас…
— Нет, барыня, нет, — остановила меня дворничиха с испугом. — Не надо нам денег. Не гневи Всевидящую, помилуй. Пусть она Афанасия моего да невестку детками одарит, а то третий год как под шатром отстояли, а деток все нет, барыня.
— Обязательно одарит, — искренне пообещала я. Просто потому что для чего такое божество, причем существующее, в этом я не сомневалась после того, что видела на поклоне, для чего его власть и сила, если оно не в состоянии наградить людей за доброе сердце. У меня самой, наверное, отношения с ней не очень, не мила я ей, Всевидящей…
После всех хлопот я наконец-то поела. Лукея, которая непонятно когда и как все успевала, распотрошила корзину, принесенную дворничихой, и пока прислуживала мне, успела рассказать и про Фому, дворника, и про Марфу, его жену, и про троих сыновей, и про Анфису, жену старшего. И про жильцов — «напротив купец живет, одинокий, а еще анжанер, а еще барыня старая, а прочие то совсем уже шушера, матушка, тебе их и знать ни к чему». Проснувшиеся дети под присмотром Палашки играли в комнате и завтракали, я сидела, пила чай — чай! Пусть травяной, но у Лукеи руки задрожали, когда она вынула из корзинки с дарами маленький сверточек, — и расписывала долги.
 
— Вот это доктору, это пастырю, — перечисляла я и раскладывала деньги по кучкам, — это то, что я в счетах нашла — молочнику, булочнику, зеленщику. Понял, Ефим? Я уеду позже, Лукея, за детьми хорошо следи. Все уяснила?
Оставлять работяг без заработанной копейки у меня рука не поднялась. Я уже успела увидеть, как они крутятся, да разве я и не знала? В отличие дворян, дворяне переживут. Именно это — «перебьетесь пока что» — я собиралась озвучить всем кредиторам с родословной длиннее, чем у породистого пса.
— Как не уяснить, матушка, — степенно отзывалась Лукея и косилась на Ефима. Я же видела, как мельчает мое богатство… Ничего страшного, справлюсь. — Только, барыня…
Она замялась, и мне это не понравилось. Лукея, не знавшая, что сказать, — это сигнал тревоги.
— Ну? — поторопила я, опять сражаясь с всплывающим противным чувством паники. — Говори!
— Ефимке-то… Ефимке за полгода должны, — пробормотала себе под нос Лукея. — Палашка девка приданая, столуется да живет при тебе, а я что, холопка Григория Митрича, теперича вон, твоя, а Ефимка, он человек вольный… Да он молчит, не скажет тебе, — она зажалась, просительно заглянула мне в глаза. — А идти-то ему от тебя придется, куда ему, когда дома нет да барин помер?
Так-так-так… Ефим человек вольный, и что это значит — у меня минус один подозреваемый? Или мой убийца решил отказаться от мысли меня убить? Или произойдет рокировка, замена на кого-то более удачливого и умелого?
— Ефим? — позвала я его. Ефимка опустил голову еще ниже, трепал в руках шапку, переминался с ноги на ногу. — Сколько я тебе должна?
— По семь серебром в месяц, барыня, — вместо него ответила Лукея, и я, умножив названную сумму на шесть, отсчитала из горстки серебра монетки.
Какие-то были номиналом в две единицы, какие-то пять, какие-то по одной. Я еще раз перепроверила, сдвинула горку на край стола. Слуги не шевелились, что-то было не так, и я не знала, как это исправить. Лошадь же у меня есть? Или это тоже не моя лошадь?
— Я тебя не гоню, Ефим, — сказала я, покусывая губы. — Живи в доме, ходи за лошадью. Сейчас вернешься, и… с визитами поедем, — обрадованно нашла я нужное слово.
— Благодарствую, барыня, — Ефимка поклонился, подошел, собрал деньги, поклонился снова. Напряжение сразу ушло, я гадала почему. Все дело было в том, что ему нет нужды искать новое место? Или, черт побери, прислуга в курсе, что меня надо устранить как можно скорее? — Так… за фураж бы заплатить, барыня.
Еще и за фураж.
— Сколько?
— Двадцать три серебром, барыня.
Серебра больше не было, рука зависла над пятью оставшимися монетками, их набиралось всего пятнадцать, как считать медяками и золотом, я не знала, и выглядело это в глазах прислуги хорошо если жадностью.
— А и хватит, — каркнула Лукея, протискиваясь к столу и забирая последнее серебро. — Ишь, будто барыня разбогатела. Не помрет тот купчина, с голоду почитай не пухнет! А ты, матушка, монетки-то побереги, — напустилась она уже на меня, и надо признать, не без оснований. — А то сейчас платья, завтра платья, а потом опять репу жевать!
Ефимка отправился раздавать долги, я ушла в детскую, мучимая мыслями: правильно ли я его оставила? Он, Палашка и Лукея, если не считать детей, единственные, кто меня в этом мире встретили, я как птенец, считающий матерью хоть кого, но мне нужна эта ниточка. Наверное.
Как ни крути, здесь все чужое. Обычаи, одежда, люди, деньги. Время чужое, и это самое главное. Лукея и Ефимка были на моей стороне, когда воровали из дома вещи и продавали их для меня, но и кто-то из них же закрыл заслонку.