Вдовье счастье (СИ)

И поэтому я, взяв Лизу за руку, ушла с малышами на задний двор.
Вряд ли это был именно задний двор, скорее благоустроенный скверик между особнячками, где зажиточные домовладельцы могли со спокойным сердцем пить крепкий чай, подсчитывая барыши. Чай, как уже стало ясно, для меня роскошь недостижимая — Лукея, пока я кормила Гришу, принесла мне ажурные нежные блинчики, всю ту же репу и травяной отвар, и пусть он был изумительно вкусным, не давал необходимой мне бодрости. Матери Ефима я была благодарна уже и за это, как и самому Ефиму — они, бесспорно, знали, что отрывают от себя, чтобы не дать умереть с голоду красавице-барыне.
Блинчиками я поделилась с детьми, причем Гриша то и дело пытался ухватить золотистый край и забавно злился, когда не получалось. Я же была слишком плохо осведомлена, что можно есть в его возрасте, а что нет, и полагалась на опыт Лукеи. Пусть педиатрия тут отсутствует, но вряд ли нянька будет давать подопечному то, что потом обернется последствиями для нее же, а Лукея, несмотря на боевой характер, бабой была с ленцой и лишний раз шевелиться не любила.
Садик был занесен снегом, таким глубоким, что я прошлась несколько раз туда-сюда, непозволительно высоко задрав юбку, и моя беготня так развеселила детей, что они принялись носиться за мной следом, хохоча и падая в снег. Сережа осторожничал, смотрел на мою реакцию, но, заметив, что я не только не ругаю их за проказы, но и наоборот, стараюсь всячески поощрить, разошелся не на шутку и даже полез на сугроб, а затем, заливаясь смехом, скатился с него на спине.
— Пожалуйста, осторожно играй, — попросила я. Близнецы Лиза и Миша сперва наблюдали, потом присоединились к забавам старшего братика, я же проложила тропочку к качелям — деревянной дощечке на двух канатиках, и, убедившись, что конструкция надежна, усадила на качели Гришу.
Качала я его очень бережно, постоянно придерживая, и если сначала он недоуменно озирался и, казалось, был готов в любую секунду зареветь, то минут через пять до него дошло, какое это удовольствие — качели, и дворик наполнился счастливым визгом. Миша попытался слепить снежок, Сережа что-то ему сказал, и он снежок бросил, и оба мальчика посмотрели вопрошающе на меня.
— Играйте, — улыбнулась я, — но не бросайте сильно и в голову друг другу. Хорошо?
Сережа насупился, стоя по колено в снегу, что-то обдумывал, потом вздохнул.
— Мама, а разве так можно играть?
— Как так?
— Как мальчишки, — подумав, отозвался Сережа, и я догадалась, что «мальчишки» — это «всякая чернь», или как еще их могли называть гордые, но глупые родители маленьких наследников безграничной спеси и пустого кармана.
— Конечно можно. Вы ведь тоже мальчики. И Лизе можно с вами играть. — Я покрепче усадила Гришу, который собрался в дальнее путешествие, поскольку качать я его пока перестала. — Вам нужно играть на улице, на воздухе.
С прислугой, людьми мне не близкими ни в одном отношении, но взрослыми, контакт выходил лучше. Я понимала их, они меня, правда, все делали по-своему, что я, что они. Я — Вера — изменилась, это уже было очевидно, неясно как и насколько, и детям было сложнее всего принять их новую мать.
Но и поведение их было очень простым: можно или нельзя, отругают или похвалят. Раз мать не корчит недовольные рожи и не указывает, как подобает вести себя дворянским детям, стоит воспользоваться моментом, она ведь может и передумать. Взрослые менее последовательны, чем дети, мне ли не знать. Взрослые предают, врут, преследуют собственные интересы, от детей требуя только то, чтобы те были удобными и покорными и угадывали, какое неозвученное правило игры действует здесь и сейчас, и не возникали, если угадать не получилось и следует наказание.
Люди дружно, что им вообще-то не свойственно, решили, что если им дан разум, то принципы социализации отменяются. Но сколько ни тверди ребенку «не ври», «не хами», «учись», «будь прилежным», «будь добрым», он видит, что мать лжет, ведет себя нагло, что она невежа, лентяйка и неуч, что доброта ее мнимая, одно название. Глупый ребенок будет еще попадаться, умный сделает выводы, и с матерью с этой минуты у него останется лишь биологическая связь. Животные благополучно воспитывают потомство собственным примером, человек — кое-как тем, что его от животных и отличает, то есть речью, и как же царь природы заблуждается, попирая этой природы закон…
 
Мы слепили огромную снежную бабу, построили крепость из снежков, где, конечно, жила принцесса. Лизе намного больше понравились подвижные игры, чем чопорное притворство — да моя дочь настоящая сорвиголова, атаманша! Начинало смеркаться, Гриша уже спал у меня на руках, поднимался ветер, и я увела детей домой, опасаясь, что они могут простыть.
Мы зашли через черный ход, отряхнулись от снега, прошли к лестнице мимо камердинерской комнатки — судя по едкому конскому запаху, владениям Ефимки. Сережа подергал меня за рукав, и я остановилась, почувствовав, что настало время скверных вопросов.
— Мама…
Я набрала в грудь побольше воздуха.
— Мама, а мы поедем кататься на лошадке?
— Конечно поедем, милый, — выдохнула я, и мне стало еще поганей, чем было до этого. Я тревожилась, что старший сын когда-нибудь заведет разговор об отце, и мне придется подбирать слова, объяснять, выкручиваться, обещать бессмысленное и несбыточное, но — отца будто не было в жизни этих детей, и я не знала, что хуже.
В доме стояла тишина, Палашка бродила и зажигала свечи, я приказала ей подать умывальные принадлежности и все-таки постелить мне снова в детской. Мысль переселить детей ко мне в спальню я оставила, в этом доме нам провести ночь, от силы две, и лишний раз нарушать сон, приучая малышей к новому месту, я не хотела. Палашка не возражала и была какая-то странно притихшая.
Я списала это на тяжелую руку Лукеи и подумала, где нянька сама. У меня оказалось много забот — покормить и умыть детей, переодеть их, уложить спать, все это требовало от меня множества навыков, которых я не имела, но я просто молилась, чтобы Лукея как можно дольше не возвращалась, где бы она ни была. Я училась быть матерью… методом проб и ошибок, и отчего-то казалось, что необходимые умения отсутствовали не только у меня нынешней, но и меня прежней.
Колыбельку Гриши я подвинула так, чтобы кормить его, не вставая со своей жесткой постели и не вынимая малыша из кроватки. Старшие умаялись на прогулке, и Мишу сморило, когда я его переодевала, а Лиза умудрилась уснуть еще за ужином.
Деревянная посуда, в которой Палашка принесла детям ужин, обрадовала. Пусть она тяжелее и никоим образом не претендует на эталон изящества и красоты, зато и не разобьется. Жестами я приказала Палашке быстро обернуться и прийти посмотреть за детьми, не то чтобы я надеялась, что она сообразит, но приятно удивилась, когда она вернулась, кутаясь в драную шаль, села в уголке и неожиданно мягким, чарующим голосом запела колыбельную.
Я хотела собрать счета и еще раз все просчитать и прикинуть, и голова моя была так занята цифрами, непонятными мне до конца ценами и суммами долгов, что я не сразу поняла, что изменилось в доме.
Вот здесь, в этом серванте, вроде стоял сервиз. А в соседней с детской комнате книжный шкаф теперь зиял голыми полками и даже подушка с кушетки пропала. Я на мгновение потерялась, моргнула, вернулась — не наваждение ли, но нет, вещи действительно как слизало.
Не осознавая еще всей глубины ямы, в которую я ухнула, я с заплетающимися ногами обошла весь дом от и до. Так я себе представляла жилище, из которого съезжают арендаторы или хозяева, или в котором вдоволь порезвились воры. Пусто, пусто, пусто… И в столовой, яркой, светлой хотя бы днем, сейчас плевалась одинокая свечка, и даже скатерть пропала со стола. Портреты родственников взирали со стен укоризненно, может быть, обижаясь, что необразованная прислуга сочла их не стоящими ничего.
И тишина, и понятно, почему Палашка как пришибленная пыльным мешком. Мне было мало узнать, что я вдова, с детьми, в долгах, нерукопожатная из-за выкрутасов покойного, чтобы ему вертеться в гробу, супруга. Мне было недостаточно пинка под зад из чужого дома и неприятного — ах да, надо бы хоть что-то ответить… — письма кредитора и убийцы моего мужа. Чтобы жизнь стала окончательно мне не мила, меня обокрали и сбежали с чужими — чужими! — вещами мои собственные крепостные.