Витязь (СИ)

Я подошёл к завалу, включив то, что осталось от магического зрения. Картина была удручающей. Обломки не просто лежали — они были пронизаны тончайшей паутиной трещин, в которых пульсировал тусклый, больной свет остаточной Порчи. Структура была крайне нестабильна. Любое резкое движение, мощный всплеск энергии могли вызвать цепную реакцию.
Но была и слабость. В самом центре завала, там, где одна массивная плита легла на другую под углом, образовалась своеобразная арка. Она была невысокой, не более метра, и вела в темноту, но за ней, судя по слабому движению воздуха, было пространство. Нужно было её расширить и укрепить.
  
Маны у меня почти не было. Та, что плескалась в резервуарах, уходила на поддержание базовых функций тела и сдерживание внутренней бури. Но был другой ресурс. Тот самый, ядовитый, чужеродный поток, что отец Марк выбил из реактора. Он горел во мне, как кислота. Его можно было использовать. Осторожно. Как взрывчатку.
Я приложил ладони к холодной поверхности плиты, закрыл глаза. Внутренним взором я увидел хаотичные вихри энергии внутри себя, бушующие, необузданные. Моя воля, закалённая годами службы и месяцев охоты, была тем тиглем, в котором эта сила ковалась. Я не пытался её контролировать — я её направлял. Тонкой струйкой, как резак, я выпустил сгусток этой ядовитой мощи в трещину между плитами.
Раздался не грохот, а странный, влажный хруст, будто ломали кости, обёрнутые в мокрую кожу. Камень не взрывался — он расползался, крошился, превращаясь в сыпучую, тёмную пыль. Порча, насыщавшая его, вступала в реакцию с моей силой, аннигилируя материю. Через несколько минут напряжённой, изматывающей работы передо мной зиял проход. Неровный, опасный, но проходимый. Стены его светились тусклым багровым светом — признак того, что процесс распада ещё не закончился. Нам нужно было пройти быстро.
Я вернулся к отцу Марку, снова взвалил его на плечи и, согнувшись в три погибели, двинулся в пролом. Воздух внутри был спёртым, пахло пылью и гарью. Камни под ногами скрипели, угрожающе осыпаясь. Я шёл, не дыша, сосредоточив всё внимание на равновесии. Казалось, вечность. Но вот впереди забрезжил тусклый свет — не искусственный, а слабый отсвет магических бра, что ещё горели в основном тоннеле. Я выбрался, едва не уронив свою ношу, и рухнул на колени, давясь сухим кашлем. Сзади, в только что проделанном туннеле, раздался глухой обвал. Путь был отрезан. Двигаться можно было только вперёд.
Мы шли ещё несколько часов. Я уже потерял счёт времени, а боль стала привычной спутницей, слабость — постоянным состоянием. Я ел крохи из своего НЗ, вшитого в потайной карман поддоспешной рубахи — безвкусные, но калорийные батончики, запивая тёплой, затхлой водой из фляги. К счастью, их забирать с тел своих павших Синицыны побрезговали… В одной даже, судя по запаху, был весьма крепкий самогон, но его я пока отложил — не хватало ещё пьяным таскаться по этой дыре. Отцу Марку я пытался смачивать губы, но он не приходил в сознание. Его тело было холодным, пульс — всё таким же слабым.
Именно тогда мы наткнулись на ловушку. Не механическую. Не магическую в привычном смысле. Ментальную.
Тоннель расширился, превратившись в нечто вроде старой диспетчерской или комнаты отдыха. Стены здесь были украшены странными, полустёртыми фресками — не рунами, а какими-то абстрактными узорами, напоминавшими то ли схемы, то ли психоделические картины. В центре комнаты стоял неповреждённый, покрытый толстым слоем пыли диван из потрескавшейся искусственной кожи. И над ним, в воздухе, висел… шар. Совершенно прозрачный, почти невидимый, если не всматриваться. От него исходила едва уловимая вибрация, похожая на тихий, назойливый звон в самой кости черепа.
Я остановился, почувствовав опасность на уровне инстинктов. Моё магическое зрение, ослабленное, показало вокруг шара слабые, едва заметные силовые линии, расходящиеся по комнате, словно паутина. Это была не защита. Это было излучение. Целенаправленное, тонкое.
Я сделал шаг назад, намереваясь обойти комнату по краю. Но было уже поздно.
Шар вздохнул. Не звуком. Импульсом. Невидимой волной, которая прошла сквозь меня, не встречая физического сопротивления. И мир изменился.
Боль исчезла. Слабость ушла. Я стоял в той же комнате, но она была чистой, ярко освещённой мягким белым светом. Диван был новым, пахло свежестью и… кофе. Настоящим, арабикой. Я обернулся. Отца Марка не было на моих плечах. Вместо него рядом стоял молодой, улыбающийся мужчина в камуфляжной форме старого образца, с нашивкой Витязей на плече. Сержант Вяткин… Илюха. Мой друг и напарник. Погибший за три года до Армагеддона, при штурме Вильнюса. В той заварушке мы схлестнулись с Техно-Рыцарями, и бой выдался жарким. Мы тогда треть отряда потеряли, взламывая тот участок обороны города…
— Чего встал, Макс? — его голос был таким живым, таким знакомым. — Дежурство кончилось. Погнали в столовую, пока всю нормальную жратву не разобрали. А то опять останется только какой-нибудь суп из семи з**уп…
Это было настолько реально, что у меня перехватило дыхание. Я чувствовал тепло, исходящее от светильников, слышал отдалённый гул работающих генераторов, видел каждую морщинку у глаз Ильи. Мой разум, измученный болью и истощением, жадно ухватился за эту картину. За покой. За нормальность.
«Нет, — прошипела какая-то глубинная, уцелевшая часть меня. — Это неправильно. Это не здесь».
Я попытался вспомнить, где я на самом деле. Бункер. Порча. Предательство. Раненый мракоборец на плечах. Мысли были вязкими, как патока. Картинка перед глазами дрогнула, поплыла. Диван стал старым, свет — тусклым.
— Макс, ты чего? — лицо Ильи стало озабоченным. — Че с рожей, дружище? Может, в санчасть?
Санчасть. Там были врачи. Они могли помочь. Они снимут боль, починят… Нет. Врачей не было. Их не было уже триста лет. Эта мысль, острым лезвием, разрезала морок. Я стиснул зубы, впиваясь взглядом в тот прозрачный шар. Он пульсировал, подпитывая иллюзию.
«Ловушка для разума, — понял я. — Питается воспоминаниями, усталостью, болью. Даёт то, чего хочешь больше всего. Чтобы ты остался. Чтобы ты забыл».
Илюха, которого я помнил, не предложил бы пойти в санчасть. Что там делать Витязю⁈ Мой колкий друг скорее отпустил бы едкий комментарий на тему не мучает ли меня, случаем, запор…
Я посмотрел на свои руки. В иллюзии они были целыми, без шрамов. Но если сосредоточиться… Да, там. Едва заметное дрожание. И ощущение тяжести на плечах, которой здесь, в мире грёз, быть не должно.
Я сделал шаг вперёд. Не к дивану. К шару. Илья попытался встать у меня на пути.
— Макс, куда ты? Там же…
Я прошёл сквозь него. Как сквозь дым. Его образ рассыпался с тихим, жалобным вздохом. Комната снова стала тёмной, пыльной, мёртвой. Но шар висел, настойчиво звеня в костях. Он предлагал другие картины. Дом. Тишину. Отсутствие долгов. Машу из городской стражи, улыбающуюся мне у камина. Искушение было в тысячу раз сильнее.
Я собрал остатки воли, всю ту ярость, что копилась на предателей, всю холодную решимость выжить, чтобы потом предъявить счёт. Я не стал атаковать шар магией — он мог среагировать непредсказуемо. Я атаковал его равнодушием. Я заставил себя вспомнить не тепло дома, а ледяной ветер на Лысых Холмах. Не смех Маши, а хриплое дыхание умирающего на моих плечах мракоборца. Не покой, а долг, который стал единственным, что у меня осталось.
— Мне не нужно то, что ты предлагаешь, — проскрежетал я, глядя в пустоту в центре шара. — У меня свои дела и заботы, и мне нет до тебя дела. Дай нам пройти, и я не буду пытаться тебе навредить.
  
Шар дрогнул. Его прозрачность помутнела, затем покрылась сетью трещин. Он не взорвался. Он схлопнулся, исчезнув с тихим хлопком, будто лопнул мыльный пузырь. Давление в висках ослабло. Комната снова стала просто комнатой. Чтобы здесь только что не пыталось запутать мой разум, оно было достаточно разумным для того, чтобы понять мою речь и отступить.
Я тяжело дышал, опираясь о дверной косяк. Пот стекал с лица. Эта короткая ментальная битва истощила меня не меньше, чем схватка с ведьмой, но я всё же справился. Хорошо, что это неведомое чудо-юдо не распознало мой блеф… Я вернулся к отцу Марку, снова взвалил его на себя и, не оглядываясь, покинул проклятое помещение.