Крафтер II (СИ)
Курочкин застыл. Несколько секунд молчал. Потом рывком поднялся и начал шагать по комнате.
— Ты не понимаешь, что сделал. После такого тебя нельзя даже осудить публично — ты стал проклятой головной болью, опасным прецедентом. Все думают, что барон Морозов — ублюдок, выродок, пьющий, нищий… а ты — раз! — и выносишь Чернова с гвардией, как перезрелую тыкву.
Он остановился, навис надо мной:
— Ты рушишь равновесие, парень. Все эти роды, интриги, союзники, сдержки, шантаж — всё держится на балансе. И тут — ты. Сраный, чертовски неудобный Морозов.
— Значит, надо срочно найти способ меня прибрать, да? — я посмотрел ему в глаза. — А ведь вы бы с радостью списали всё на «безумие», «травму», «родовое проклятие». Но, увы, я в полном уме. И у меня, знаете ли, есть принципы.
— Принципы? — Курочкин рассмеялся. — Ты взорвал родовое поместье Черновых! Это тянет на диверсию, терроризм, превышение магического потенциала… хочешь, я ещё что-нибудь добавлю к списку?
— Добавляй, — пожал я плечами. — Только знай: ты не первый, кто думает, что сможет меня удержать. И не забывай, ты говоришь на камеру…
— Ерунда! — взмахнул рукой следователь. — Лишнее вырежем.
Я слегка наклонился вперёд, стукнув наручниками по столу.
— Если кто-то задумает новый крестовый поход против Морозова — пусть сначала спросит себя: а выдержит ли он этот путь? Не окажется ли и его род на пепелище?
Тишина. В камере щёлкнула лампа. Плюм где-то в другом конце комнаты тихонько фыркнул.
Курочкин выдохнул сквозь зубы, зло смотря на меня, как будто я лично испортил ему карьеру, субботу, обед и настроение. Он снова сел, сжал пальцы на висках и скрипнул зубами:
— С тобой невозможно работать, Морозов. Ни капли раскаяния, ни одного слова на протокол. А у нас, между прочим, уголовное дело, убийство с особой жестокостью, магическое разрушение. — Он встал резко, стул с визгом отъехал назад. — Всё. Уведите его обратно в камеру. Пусть гниёт и думает, что сам себе яму выкопал.
— Мне полагается телефонный звонок, — напомнил я, не спеша вставать. — Закон ведь ещё не отменили?
Курочкин злобно оскалился, будто я попросил рояль и ванну с шампанским.
— Да звоните уже! Только быстрее, а то мне самому сейчас захочется признаться во всём и сесть на твоё место.
Меня отвели в комнату, где на стене был древний, как сама система правосудия, телефон — кнопочный, серый, с проводом, витой как внутренности чиновника. С трудом, но одной рукой я всё-таки набрал нужный номер.
— Да, алло? — послышался знакомый голос, тот самый, что всегда звучал с оттенком раздражённого терпения, как будто я прерывал урок латинского посреди чаепития с философами.
— Матвей Семёныч, это Лев. Не удивляйтесь — звоню из «Крестов».
— … Что?
— Ну, знаете, те самые — с решётками, мрачной атмосферой и запахом кислых щей. В общем, меня слегка взяли под стражу.
— Ты… Что вы опять натворили, о боги⁈
— Убил сына барона Чернова. На дуэли, всё по правилам. А потом, ну… и самого Чернова. И, возможно, немного спалил их родовое имение. Ну и гвардию. Чисто по технической необходимости.
На том конце воцарилась тишина. Потом раздался хриплый вдох.
— Господин, вы окончательно рехнулись.
— Это обсуждаемо. Но помните, вы как-то упоминали хорошего юриста? Старого друга? Мне кажется, его время пришло.
— Вы уверены, что вам нужен юрист, а не экзорцист?
— Пусть будет два в одном. Но начнём с юриста. Тут хотят сделать из меня идеального козла отпущения. А я, как вы понимаете, ни по козлам, ни по отпущениям.
— … Хорошо. Я постараюсь. Ждите.
— Спасибо, Матвей Семёныч.
Повесив трубку, я выдохнул. А теперь — обратно в камеру.
* * *Проснулся я, как водится, в лучших декорациях драматической оперы — вонючая камера, бетон и ржавая раковина. Ну, где же мне ещё быть? Не в пентхаусе же с видом на Финский залив. Хотя, конечно, идея была бы любопытной.
Первым делом осмотрелся: цел, невредим, Плюм не вылез из сумки-бездны, значит, не отправился кошмарить местных зеков — уже радость. Вторым делом — к раковине. Плеснул воды себе в лицо. Ледяная. Освежает лучше, чем кофе, но и пощечину дает неслабую. Привёл в порядок волосы, насколько это вообще возможно, если у тебя вместо расчёски пальцы и наручники на запястьях.
Из еды мне по старой доброй тюремной традиции выдали баланду цвета «грязь после дождя», но с интересной консистенцией — что-то между кашей и оскорблением. Прожевал. Не умер. Значит, питательно.
Не успел сесть обратно, как пришёл охранник.
— Барон Морозов, вас вызывают. Приехал ваш юрист.
О! Наконец-то! Вскочил, вдохновился, даже плечи расправил.
— Может, хоть с меня уже наручники снимете, а то я в них даже дышу с эхом?
Охранник даже не повёл бровью. Ответа не последовало. Ну да, я уже привык — тут вообще не в моде сочувствие и вежливость.
Меня провели по серым коридорам, от которых веяло тоской и беспощадной бюрократией, в комнату для встреч. Металлический стол, две лавки, лампа под потолком — романтика.
И тут я увидел её. Она вошла грациозно, как будто не в СИЗО, а на бал. Высокая, с роскошной копной рыжих волос, отливающих в медь и пламя. Кожа светлая, почти фарфоровая, глаза — зелёные, цепкие, как у хищной кошки. Улыбка тонкая, но с каким-то лукавым оттенком. На ней был элегантный брючный костюм, сидящий так, будто его сшили по лекалам богов. И каблуки — те самые, которыми можно заколоть прокурора, если он дерзнёт возразить.
Она окинула меня взглядом с головы до ног — и судя по лицу, видела в жизни и похуже.
— Барон Лев Морозов, — сказала она, — я юрист. Прибыла по просьбе Матвея Семёновича. Меня зовут Алиса Корвин. Надеюсь, у вас не слишком насыщенное расписание — мне нужно, чтобы вы рассказали всё. До мельчайших деталей.
Я уселся напротив, вытянул руки в наручниках на стол и хмыкнул.
— Располагайтесь, Алиса. Сейчас расскажу вам красивую сказку о дуэли, магии, безумии и массовом поджоге. Вы ведь любите жареное?
Она улыбнулась уголками губ, достала блокнот и ручку. И я начал рассказывать. Всё.
Алиса слушала мой рассказ с тем вниманием, которое обычно оставляют для признаний серийных убийц или, в моем случае, баронов. Ни разу не перебила, не скривилась, даже когда я упомянул об убитых.
Когда я закончил, в комнате повисла тишина — такая, в которой, казалось, слышно, как скрипит мысль. Алиса медленно закрыла блокнот, щёлкнув резинкой об обложку, выдохнула и наконец заговорила.
— Итак, — произнесла она чётко, с тем холодным профессионализмом, который пробирает лучше льда. — На данный момент вы находитесь здесь незаконно. Согласно Параграфу 17 Уложения, принятым Императорским Советом, если дуэль проведена с соблюдением всех ритуальных и правовых норм, участник, оставшийся в живых, не подлежит аресту или инкриминации по факту гибели соперника. Ваш вызов был зафиксирован. Свидетели есть. Это — законная дуэль.
Она встала, прошлась по комнате, будто собирая по воздуху аргументы, каждый из которых — как кинжал.
— Что касается убийства барона Чернова, — она резко повернулась ко мне, — то это абсурд. Согласно Закону о Неприкосновенности Личности и Статье 4.9 Кодекса о магических преступлениях, ваше похищение и незаконное удержание были грубейшим нарушением ваших прав. Вы действовали в условиях крайней необходимости и угрозы жизни. Это — самозащита. К тому же, — тут её голос стал особенно язвительным, — никто в прокуратуре, похоже, не обратил внимание на тот факт, что вы были связанны, подверглись нападению, а затем уже начали действовать.
Я только кивнул, наблюдая за ней с нарастающим уважением. Эта женщина была не просто юристом. Она была лезвием в шелковых перчатках.
— Ваша ситуация была бы решена в ближайшие часы, — продолжила она, скрестив руки на груди, — но… случилась утечка. Видео, фотографии, слухи. Резонанс колоссальный. Чернов был не последней фигурой. А теперь, когда вы вычеркнули из родословной ещё и его самого, половина аристократии либо вас ненавидит, либо боится. А вторая половина — наблюдает, чтобы понять, кого поддержать.