Лес (ЛП)

— Албан созвал экстренное заседание на завтрашнее утро, чтобы обсудить приговоры заключенным и дальнейшие шаги совета, но сейчас он хочет, чтобы стражи вернулись домой и отдохнули, — говорит Селия. — Сегодня ты больше ничего не можешь сделать. Однако члены совета — это совсем другая история, — она бросает взгляд на Генри. — Они хотят, чтобы мы вернулись в штаб-квартиру для допроса.
— Какого рода допрос? — спрашиваю я.
Селия поджимает губы.
— О Генри, о том, что мы усыновили его и научили его относительно леса.
— Но…
Деревья передо мной расплываются. Я качаю головой, пытаясь осмыслить то, что она говорит.
— Но с ним всё будет в порядке, не так ли? Я имею в виду, совет не сделает ничего, чтобы… навредить ему, не так ли?
— Конечно, нет, — говорит Селия, — но на нас могут наложить ограничения, и, ну, Генри, скорее всего, запретят когда-либо снова ступать в лес.
Я знала, что это произойдёт, независимо от того, был ли это указ совета или нет. Он должен жить в своё время — он должен — вот и всё. Конец истории. Так почему же это кажется таким шоком?
Селия встает.
— Я дам вам двоим минутку, чтобы попрощаться.
— Попрощаться? Но я не…
— Что, ты не, Пэриш? — спрашивает Генри, приподнимаясь на локтях.
Селия бросает на нас понимающий взгляд, исчезая в толпе стражей и членов совета, разговаривающих вполголоса.
Я сглатываю.
— Я не готова попрощаться с тобой.
Он ухмыляется.
— Ты, наконец, готова признать, что будешь скучать по мне?
Мои глаза горят. Я крепко сжимаю их, но это не помогает.
— Да, — говорю я. — Я буду скучать по тебе.
Он улыбается, но это грустная улыбка. Прощальная улыбка.
— Ты замечательная женщина, Винтер Пэриш, и ещё более замечательный страж. Я никогда не встречал никого, кто мог бы сделать то, что ты сделала сегодня. Неважно, что уготовила нам судьба, знай, я никогда тебя не забуду.
Он прижимается своими губами к моим. Поцелуй солёный от моих слёз, а его челюсть твёрдая, как будто он тоже пытается не заплакать, и это худший поцелуй, который у меня когда-либо был за всю мою жизнь, потому что в нём таится всё, что я чувствую к нему, и этого недостаточно, чтобы заставить его остаться.
Он прерывает поцелуй и сжимает мою руку.
— Пойдем, — говорит он, вставая. — Мы проводим тебя домой, прежде чем уйдём.
Я вытираю глаза тыльной стороной ладони.
— Разве твоим родителям не нужно, чтобы я проводила их в штаб-квартиру?
— Они родились здесь, помнишь? Я полагаю, они знают дорогу лучше, чем ты.
— Ой. Правильно.
Генри подзывает своих родителей, и мы вместе идём через лес к моему порогу. Слишком скоро я вижу кухонные окна сквозь деревья. Я поворачиваюсь обратно к Генри и его родителям.
— Пожалуйста, прежде чем вы уйдёте, просто скажите мне, — я делаю глубокий вдох, собираясь с духом, — что именно случилось с моим отцом? Когда его столкнули с тропинки?
Хмурые морщины Агустуса становятся глубже.
— Лес не предназначен для смертных. Ты знаешь это так же хорошо, как и все остальные.
— Так он… я имею в виду, он…
Я не могу произнести это слово. Это слишком окончательно.
Агустус, кажется, всё равно это слышит.
— Смерть, возможно, не совсем подходящее слово для того, кем он стал. Лес примет его в свои объятия. Его жизненная сила просочится в лес, став его частью. Теперь он и есть лес. Он повсюду вокруг тебя, когда ты здесь, просто не такой, каким ты его помнишь. Но он никогда не сможет вернуться к тебе. Он ушёл, моя дорогая.
Я делаю вдох, и мне кажется, что это первый по-настоящему глубокий вдох за последние двадцать месяцев. Это не тот ответ, на который я надеялась, и я знаю, что часть меня всегда будет выглядывать через кухонные окна в ожидании, когда папа появится за нашим порогом, но уже не нужно было всё время задаваться вопросом о том, что с ним случилось, где он, если я ему нужна и надо найти его, и это освобождает по-своему ужасным способом.
— Спасибо, — говорю я. — Я знаю, что не могу вернуть его, но… это помогает. Знать, что он всё ещё где-то здесь, в некотором роде. Может быть, даже присматривает за мной.
 
Агустус сжимает моё плечо.
— Так и есть, я это гарантирую.
Генри заключает меня в свои объятия. Шепчет:
— Я хотел найти его для тебя.
— Я знаю.
Я стою там ещё мгновение, вдыхая его, запоминая его запах, ощущение его рубашки на моей щеке. Затем я заставляю себя сделать шаг назад, потому что, если я не сделаю этого сейчас, я, возможно, никогда не смогу.
— Береги себя, хорошо?
— И ты тоже.
Я киваю. Я начинаю отворачиваться от него, но он заключает моё лицо в свои руки и целует меня. Это нежный поцелуй, и я хочу раствориться в нём, удержать его здесь, но его отец покашливает, и Генри отстраняется от меня. Мы смотрим друг на друга ещё мгновение, надеясь, что это мгновение продлится всю нашу жизнь.
Отвернуться от него — это самое трудное, что я когда-либо делала. Уйти от него было бы ещё хуже, если бы я не увидела маму на заднем крыльце. Она даёт мне силы сделать шаг вперёд.
Мои пальцы ног колеблются на краю порога. Я оглядываюсь.
— Ты уверен, что у тебя получится…
Но они уже ушли, и теперь, когда Древние снова работают над избавлением леса от проклятия дракона, я должна верить, что они будут в безопасности от всего, что всё ещё скрывается во тьме. И всё же…
«Папа?»
Глубоко в моём сердце я слышу, как он говорит: «Да, крошка?»
И я не знаю, реально ли это, но я хочу верить, что это так.
«Присматривай за ними, — думаю я. — Обеспечь им безопасность».
ГЛАВА XLV
Я всё рассказываю маме, не то чтобы она оставила мне большой выбор. Я рассказываю ей о Генри и его родителях, и что, по-моему, я слышала голос отца, который говорил мне держаться, пока Часовые пытались убить меня. Но рассказать ей о Джо — это самое сложное. Как сказать кому-то, что человек, который был ей как брат, несёт ответственность за убийство её мужа и чуть не убил её дочь? Как ты можешь уменьшить боль от этого? Предательство?
Хотела бы я знать ответы на эти вопросы. Хотела бы я облегчить ей это, чтобы она не чувствовала полного опустошения и безнадежности, душащих моё сердце. Но, в конце концов, всё, что я могу сделать, это рассказать ей всю правду до последней капли. Что человек, которого, как мы думали, мы знали, изменился прямо на наших глазах, и мы слишком доверяли ему, чтобы увидеть это. Что он сделал нас, нашу семью, сопутствующим ущербом в своей нисходящей спирали.
Я не сомневаюсь, что дядя Джо любил нас. Я почувствовала эту любовь в его последние, предсмертные мгновения. Но он выбрал тьму, позволил ей растлевать его душу, пока всё остальное перестало иметь значение. Не мы, семья, о которой он когда-то так заботился. Не судьба мира. Ничего, кроме его собственного эгоизма, эгоизма и тёмного чувства собственного достоинства.
Хотела бы я сказать, что тот факт, что он начал с добрых намерений, каким-то образом делает его лучше, но это не так. Джо разрушил всё до последнего кусочка моей жизни. Ничто и никогда не будет прежним из-за него.
И всё, что я чувствую к нему сейчас, это ненависть.
Я ожидаю, что у мамы случится срыв, она скажет мне, что я больше никогда не пойду в лес, и на этот раз она говорит серьёзно. Я ожидаю, что она накажет меня за то, что я сама пошла за Джо.
Вместо этого она очень тихая. Пламя потрескивает в камине, и она так долго держит свою чашку кофе, не делая ни глотка, что он должно быть уже ледяной.
Когда я больше не могу этого выносить, я выпаливаю:
— Мама, скажи что-нибудь. Пожалуйста.
— Он действительно ушёл, — бормочет мама. — Этот человек, отец Генри…
— Агустус?
Она кивает.
— Он подтвердил это.
Она прерывисто втягивает воздух.
— Всё это время я думала, что, может быть, он всё ещё где-то там. Может быть, однажды ты найдёшь его, и вы оба появитесь на тропинке рядом с этим камнем. Это глупо, но…