Лес (ЛП)

— Бу! — кричу я.
Он вскакивает со своего места, его рука тянется к боку, как будто за оружием. Я наклоняюсь, смеясь.
Он делает глубокий вдох.
— Пугать людей — не очень подобающее качество для молодой леди.
— Неважно, — говорю я между едва сдерживаемым хихиканьем. — Ты бы видел своё лицо.
Он одаривает меня полуулыбкой.
— Я заставлю тебя заплатить за это, когда ты будешь меньше всего этого ожидать.
Я перестаю смеяться. Его улыбка слабеет. И ни один из нас не говорит этого, но мы знаем, что оба думаем об этом: у него не будет шанса отплатить мне тем же. Возможно, это наши последние часы вместе.
Я прочищаю горло.
— Ты знаешь, где твои родители?
Он закрывает книгу и кивает.
— Брюссель.
— Отлично. Это, эм, здорово.
Да, ты уже говорила это, мисс Отличница. Давай попробуй придумать какие-нибудь другие прилагательные для следующего раза, хорошо?
— Хотя я не уверен, в каком периоде времени, — признается он.
— Я думаю, что есть только один брюссельский порог, но совет будет знать наверняка. Я отведу тебя в штаб-квартиру, как только взойдёт солнце.
— Спасибо.
— Ты беспокоишься? — спрашиваю я. — О том, что совет сделает с тобой, как только ты расскажешь им, кто ты?
— Меня больше беспокоит то, что случится с моими родителями, если я не буду действовать быстро, — говорит он. — Если только я найду их живыми, то смогу выдержать любое наказание, которое может назначить мне совет. А что? Ты боишься?
Я многого боюсь. Я боюсь того, что происходит с лесом, боюсь Варо. Боюсь надежды, растущей в моей груди, когда я думаю о том факте, что родители Генри живы и что, может быть, только может быть, если они живы, то мой отец тоже может быть жив. Скрывшийся где-нибудь, например, в Брюсселе, или в средневековой Японии, или в Древней Греции. Она этого не сказала, но я знаю, что мама тоже цепляется за эту надежду, и это пугает меня ещё больше. Я не знаю, как она справится с этим, если папу уже не спасти, или, что ещё хуже, если он вообще не имел к этому никакого отношения. Если его имя на столе родителей Генри было просто совпадением. Если мы всё ещё будем гадать, что с ним случилось. Если мы навсегда застрянем в этом подвешенном состоянии, где мы никогда не сможем по-настоящему двигаться вперёд или назад, а просто будем жить в этой пустой дыре места, где ничто не кажется, что когда-нибудь снова будет правильно.
Я боюсь прощаться с Генри. Боюсь, что он может быть единственным человеком, который когда-либо по-настоящему поймёт лес и мою судьбу, и что я никогда не смогу найти другого друга, другого человека, похожего на него. Впрочем, боюсь того, что совет сделает со мной, когда узнает, что я помогла ему найти его родителей?
— Нет, — говорю я. — Я не боюсь.
Он пальцем постукивает по обложке «Повелителя мух», и он смотрит на меня из-под коротких светлых ресниц, которые ловят свет и мерцают, как тонкое золото.
— Я не знаю, что делали мои родители, чтобы остановить Варо, но уверяю тебя, они не из тех, кто просто убегает и прячется, когда знают, что что-то должно быть сделано. Я буду работать с ними, чтобы остановить его любым возможным способом. Ты не будешь, — он прочищает горло, — я не позволю тебе быть одной в этом, Винтер.
Я киваю. Я не доверяю себе, чтобы говорить, когда всё, чего я хочу, это плакать.
Он делает шаг вперёд.
— Я хочу поблагодарить тебя. За то, что помогла мне. Я бы не справился с этим без тебя. Нет, — говорит он, когда я пожимаю плечами и пытаюсь отмахнуться от его комплимента. — Это правда. Я не позволю тебе скромничать. Да, у меня был эликсир, но я бы никогда не прошёл через лес, если бы ты не направляла меня или не защищала от этих тёмных чудовищ. Получив сообщение, оставленное для меня родителями, зная, что они в безопасности — или, если не это, то, по крайней мере, зная, где их искать дальше, я не могу должным образом описать облегчение, которое приходит с этим знанием.
Я прочищаю горло.
— Ну, это моя работа, ты же знаешь. Проводник и страж. Это есть в моём руководстве.
 
— Возможно, но это, безусловно, не твоя работа — давать шанс такому путешественнику, как я, выслушивать его, когда он говорит, что ему нужна помощь, приютить его, накормить и одеть, или показать ему, что в этом мире есть удивительные вещи, которые он может держать в секрете в течение всей его жизни.
— Такие, как телевизор?
Он сокращает расстояние между нами, его руки робко, робко касаются моих рук.
— Как ты. В тебе есть что-то такое, Винтер, что сияет ярче пламени свечи. Ты открыла мой мир. Ты показала мне, что правильный человек может сделать такого бедного дурака, как я, счастливее, чем он когда-либо считал возможным.
Он переплетает пальцы с моими. Его глаза темнеют, а голос царапает что-то в горле.
— Честно говоря, я не знаю, что бы я без тебя делал.
Я знаю, что должна сказать. Я должна сказать, что это смешно, что мы едва знаем друг друга, и мы не могли бы почувствовать такую сильную связь всего через пару дней. Я должна сказать, что эта чушь о любви с первого взгляда придумана Голливудом и компаниями, выпускающими поздравительные открытки, чтобы заставить молодых, впечатлительных девушек хотеть посмотреть каждую романтическую комедию и умолять своих парней купить им открытки на День Святого Валентина и, когда-нибудь, спланировать идеальную свадьбу, такую, с которой сами феи из сказки не могли бы конкурировать.
Я должна сказать, что я из тех девушек, которые никогда ни во что из этого не верили. Меня воспитали прагматичной, ещё до того, как исчез папа, и я поняла, что мир — это не волшебное место, хотя магия существует, и я вижу её каждый день. Это суровый мир, где людей могут отнять у тебя в одно мгновение, и лучше держать своё сердце закрытым, просто делать свою работу, двигаться вперёд и никогда, никогда в жизни не задавать вопросов, потому что вопросы могут привести к несчастью, подозрениям, чувству вины и всем тем другим эмоциям, которые формируют слёзы на твоих глазах, когда ты не можешь заснуть по ночам.
Но я больше не та девушка. Генри показал мне, что в мелочах есть что-то волшебное — электрический разряд, который пробегает по моей спине, когда кожа соприкасается с кожей; неописуемая связь, которую я почувствовала с ним в ту секунду, когда его глаза встретились с моими в тот день в лесу, ещё до того, как я узнала, кто он, чего он хочет или что я единственный человек в мире, который мог бы дать ему это; то, как сильно я хочу, чтобы он поцеловал меня, что это причиняет боль, боль так глубоко внутри, что я наклоняюсь вперёд на цыпочках, мои пальцы сжимают его, мои губы в маленьком вдохе от его губ, а затем…
А затем он целует меня. Его нижняя губа танцует на моей, и это как стакан чая со льдом в самый жаркий летний день. Мои мышцы расслабляются, разум проясняется, и вот что происходит: Генри сжимает руки вокруг меня, его губы мягкие, как лепестки розы, его тело твёрдое и сильное прижимается к моему. Он мог бы укутать меня, как в одеяло, и заставить исчезнуть, и это был бы лучший подарок, который кто-либо когда-либо мне дарил. Иметь своего собственного стража.
Желание, потребность так велики, что душат меня.
Я отталкиваюсь от него.
— Остановись. Я не могу этого сделать.
Он прикладывает руку к сердцу.
— Прости меня. Я думал…
— Ты думал неправильно. Я… я не хочу этого.
Мой голос срывается на словах, но я резко вдыхаю и представляю, что воздух в моих лёгких — чистая сталь.
— Ты мой друг, Генри. Это всё. Что бы ты ни думал, что чувствуешь между нами, я не чувствую того же самого.
Он делает шаг назад, и внезапно в комнате становится слишком холодно. Он опускает взгляд на ковёр под нашими ногами, его волосы закрывают от меня его лицо. Мои руки тянутся к нему, но я отдёргиваю их. Так и должно быть. Чего добьешься, если сказать ему правду?
Будет только больнее прощаться, зная, что то, что у нас было, было больше, чем работа, больше, чем дружба, больше, чем подростковые гормоны, или любое другое объяснение, которое наука могла бы придумать, чтобы объяснить, почему я никогда ничего так сильно не хотела, как хочу, чтобы он был здесь, рядом со мной.