Лес (ЛП)
Я улыбаюсь, хотя мы оба знаем, что этого никогда не случится.
— Да. Звучит заманчиво, пап.
Он кладет фломастер в карман и хлопает в ладоши. Наклоняет голову набок. Прислушивается. Всегда слушает.
— У нас гости.
* * *
Воспоминание исчезает в моём сознании, как призрак. Я подхожу к порогу, провожу пальцами по крестику, который перечеркнул Лондон, 1066. Он тёмный, почти коричневый. Совсем не похоже на фломастер, которым пользовался папа.
— Овечья кровь, — говорит Генри.
— Откуда ты знаешь?
Он переминается с ноги на ногу.
— Дневники. Существует особый ритуал, который страж обязан соблюдать, когда порог закрывается навсегда. Разве твой…
— Нет, — огрызаюсь я. — Мой отец никогда не рассказывал мне. — Я качаю головой, глядя на крестик, и бормочу: — Есть много вещей, о которых он мне никогда не рассказывал.
Что сделало его таким пессимистом? Был ли дедушка таким же? Были ли другие стражи до него? Или папа стал исключением? Может быть… Нет, не думай об этом. Но уже слишком поздно; эта мысль проносится у меня в голове, обжигая, как разочарование, за которым быстро следует чувство вины.
Я не знаю наверняка, что использование красного фломастера вместо овечьей крови имело какое-то значение — в конце концов, пороги всё также закрыты, но я не могу отделаться от мысли, что, возможно, папа — причина всего этого. Может быть, если бы он делал свою работу правильно, а не всё время наполовину, мы бы не оказались в такой переделке. Может быть, Варо не счёл бы нашу защиту такой слабой.
Я ещё мгновение смотрю на порог, затем делаю шаг назад.
— Пойдём. У нас не так много времени.
Лес меняется по мере того, как мы углубляемся. Во-первых, все деревья голые. Стволы почернели от болезней, искривлены и сгорблены. А потом они покрываются тонким слоем льда, который скользит по дорожке. Лёд трескается, куда бы мы ни ступили, пока мы не пройдём дальше, и лёд не станет толще — на четверть дюйма, на полдюйма — и он больше не трескается. Мы скользим ногами вперёд, не поднимая их, чтобы сохранить сцепление, а затем проходим сквозь снежную завесу, и лёд покрывается свежим порошкообразным покрывалом. На тропинке, где мы стоим, нет ничего, кроме белизны, и темноты сразу за ней, где деревья придвинулись ближе друг к другу, прижимаясь друг к другу в поисках тепла. Их чёрные ветви создают над нами собор, закрывая солнце, но не это делает путь впереди таким тёмным.
Поляна драконьего проклятия окутывает тропу своими белыми стеблями, красными прожилками и чёрными, как смоль, цветами, простирающимися за брёвна и уходящими в деревья. Источник болезни.
Генри подходит к краю ядовитой поляны и опускается на одно колено.
— Должно быть, это то место, где они были почти…
Он проглатывает это ужасное слово.
— Куда бы они ни исчезли, — говорю я, — как ты думаешь, далеко бы они ушли?
Он качает головой.
— Я не знаю.
Звонкий смех эхом разносится по деревьям над нами.
Генри встаёт.
— Ты это слышала?
Я киваю.
Тени пульсируют между деревьями. Они быстрые, мелькают в уголке твоего глаза и исчезают раньше, чем успеваешь повернуть голову. Они наблюдают за нами, и только маленькие частички солнечного света, которым удается пробиться сквозь крону деревьев, удерживают их на расстоянии. Я могла бы почти убедить себя, что на самом деле их там нет, если бы я уже не видела их и разрушения, которые они вызывают, воочию.
— Мы должны идти, — говорю я, беря Генри за руку.
— Подожди.
Его губы потрескались и кровоточат. Его дыхание оставляет кристаллики льда на верхней кромке его пальто.
— Там что-то написано на том дереве. Ты видишь это?
Я прищуриваюсь, но слишком темно.
— Я ничего не вижу, Генри!
Он снова сходит с тропинки, и я инстинктивно вытаскиваю свой перочинный нож, не то, чтобы это помогло против теней. Он останавливается у дерева, смахивая свежий слой снега, покрывающий лёд. Он дует на лёд и вытирает кружок рукавом.
— Это похоже на код…
Тень окружает его.
— Генри, берегись!
Генри ещё мгновение смотрит на дерево. Часовой ныряет. Раздается резкий вдох, а затем Генри бежит, спотыкаясь, обратно на тропинку. На его шее виднеется полоска крови.
— Поцарапал о ветку дерева, — объясняет он, прижимая к ней руку.
— Нет, это было не так.
Порез выглядит точно так же, как и на моей руке.
— То, что ты на самом деле сделал, это чуть не убил себя.
— Может быть, — говорит он, — но мне кажется, я знаю, где мои родители.
Мои глаза расширяются.
— Где?
Где-то в стороне от тропинки хрустит ветка.
— Это был ты? — спрашиваю я Генри, хотя уже знаю ответ.
— Нет, — шепчет он.
Мы слушаем тишину, облака нашего дыхания переплетаются, а затем…
Шаги, хрустящие по снегу.
— Нам нужно уходить.
Я тянусь к руке Генри как раз в тот момент, когда крошечный кусочек солнца, который кровоточил в небе над головой, гаснет.
ГЛАВА XXXIV
— Генри!
Я тянусь к нему, пытаюсь найти его руку, но там только пустое место. Я верчусь по кругу, вытянув руки, зная, что он должен быть рядом — он стоял рядом со мной всего секунду назад…
Нет, нет, нет, ничего быть не может. Он должен быть где-то здесь.
— Винтер!
Он звучит далеко, на другой тропинке, его голос эхом отражается от деревьев. Ветер, обжигающий мои щеки, как лёд, с рёвом проносится мимо меня — свежее мясо, так приятно есть, — но Часовые не трогают меня.
Они охотятся за Генри.
Я, спотыкаясь, иду вперёд. Я понятия не имею, правильно ли я иду. Мои глаза не привыкают к темноте, потому что привыкать не к чему. Это чистое отсутствие света.
«Винтер Пэриш, — голос Варо проникает в мой мозг. Глубокий, как эхо каньона. Потрескивает, как старая смятая бумага. — Ты обдумала моё предложение?»
Где-то далеко-далеко впереди меня кричит Генри, гортанный звук, от которого у меня разрывается сердце. Я сжимаю свою монету и призываю светлячков, приказывая им перейти на его сторону. Я думаю о путешественнике без кожи. Интересно, сколько времени ему потребовалось, чтобы стать таким? Они, должно быть, не торопились, Часовые, но что, если Варо прикажет им действовать быстро?
— Держись, Генри! — кричу я в пустоту. — Помощь идёт!
Варо цыкает. «В тебе есть что-то бунтарское, Винтер Пэриш, — говорит он. — Приглашаешь путешественника переступить через свой порог. Кормишь его, даёшь ему приют. Предоставляя ему доступ к нашей истории».
Я поворачиваю голову на звук голоса Варо, хотя знаю, что он может стоять где угодно. На расстоянии футбольного поля или прямо рядом со мной.
— Откуда ты это знаешь?
Он смеётся. «Твои мысли не так защищены, как тебе хотелось бы думать».
Генри снова кричит. За этим стоит какая-то сила, как будто он сопротивляется. Или, может быть, мне это просто кажется. Надеясь — молясь — они ещё не причинили ему вреда. Мои глаза вглядываются в темноту.
Давай, Генри. Где ты?
Варо снова смеётся. «Твои друзья уже в пути, не волнуйся. Хотя, ты должна знать, что теперь я понимаю твой трюк. Я мог бы остановить их задолго до того, как они доберутся сюда, если бы захотел».
— Тогда почему ты этого не делаешь? — я выплёвываю ответ сквозь стиснутые зубы.
«Потому что это всего лишь напоминание, — отвечает он. — Придётся принять чью-то сторону, и теперь, когда я показал вам проблеск власти, которой я обладаю в этом месте, вы должны понять, что совет проиграет. Любой, кто встанет на пути, будет уничтожен, но место для стражей всё равно останется. Ваши обязанности, на самом деле, не изменятся, так какая разница, кто руководит советом?»
— Это имеет значение, если человек, управляющий делами, взрывает пространственно-временной континуум.