Лес (ЛП)

Что ничуть не лучше.
— Очень мило, — говорю я ему, хотя слова даются мне с трудом, потому что в горле у меня сухо, как в Сахаре. — Я думаю, что сейчас нам больше ничего не осталось, кроме как… уйти.
Как будто это будет легко.
Я натягиваю пару кожаных ботинок на плоской подошве, пока Генри застёгивает свои собственные ботинки. Мама, видимо, очень расстроена, потому что пылесос теперь катится по паркету в гостиной — я слышу, как шланг всасывает пыль с плинтусов. Она убирается только тогда, когда хочет отвлечься от чего-то. Сегодня вечером я, должно быть, участвую в конкурсе на премию «Худшая дочь в истории». Сначала я довела её до слёз, а теперь тайком утаскиваю парня из своей комнаты. Парень, которого я привела домой из леса, как какого-то потерявшегося щенка. Парень, который прошлой ночью спал на моём полу. Парень, ради которого я сегодня прогуляла школу.
Подождите, это неправильно. Я не прогуливала сегодня школу, чтобы побыть с ним. Я прогуляла школу по делам официального стража, что действительно очень похвально с моей стороны. Тот факт, что мне пришлось лгать об этом и притворяться больной, не имеет значения, как и тот факт, что я потратила примерно половину времени, оценивая Генри, когда он не смотрел.
Я на цыпочках подхожу к двери и медленно открываю её, чтобы она не скрипнула. Я оглядываюсь на Генри.
— Следуй за мной и не производи никакого шума. Ступай туда, куда ступаю я, и остановись там, где я остановлюсь. Понял?
Он кивает.
Я выдыхаю.
— Была не была.
ГЛАВА XXIII
Пылесос заглушает наши шаги, когда в половине одиннадцатого мы крадучись спускаемся по лестнице на кухню. Я прижимаюсь к стене и жестом приказываю Генри сделать то же самое, затем заглядываю за угол дверного проёма в гостиную. Мама стоит к нам спиной. Я жестом приказываю Генри двигаться первым. Он проскальзывает мимо двери, как тень, прокрадываясь в прихожую.
Я делаю шаг вперёд как раз в тот момент, когда пылесос отключается.
— Ты уходишь?
Я никогда раньше не понимала выражения «моё сердце остановилось». Я понимаю, что такое за чувство, словно кто-то ударил тебя в живот — именно это я почувствовала, когда дядя Джо сказал мне, что папы больше нет. Весь воздух вылетел из моих лёгких, желудок сжался сам по себе, и я подумала, что больше никогда не смогу дышать. Моё сердце продолжало биться, и я чувствовала себя предателем.
Но сейчас моё сердце останавливается. Это приводит к мучительной остановке, и я замираю на середине шага. В течение коротких и страшных секунд я задаюсь вопросом, забьётся ли оно снова, или же будет молчать, пока я не пойду. Буквально умираю от страха, потому что мама застукала меня за тем, как я тайком уводила парня из дома. Но потом моё сердце переворачивается, как блин, и возвращается в прежний ритм.
Я опускаю ногу и встречаюсь с ней взглядом. Её глаза покраснели и опухли, но она изо всех сил старается выглядеть так, будто не плакала.
— Да, — говорю я. — Но я буду недалеко, так что просто напиши мне, если тебе что-нибудь понадобится.
Она тихо смеётся надо мной.
— Ты говоришь как родитель.
Я сглатываю.
— Мам, мне, правда, жаль…
Она поднимает руку, прерывая меня.
— Всё в порядке. Ты не сделала ничего плохого.
Я чувствую себя ужасно, оставляя её в таком состоянии, но у меня нет особого выбора.
— Ладно. Тогда, наверное, я пойду.
— Повеселись.
Мама заключает меня в объятия и оказывается практически на кухне. Она увидит там Генри. Я облажалась, облажалась, облажалась.
— Передай Мередит привет от меня.
Она гладит меня по щеке и поворачивается к обеденному столу, собирая крошки в ладонь.
— Х-хорошо.
Я направляюсь в прихожую, но Генри там нет. Я поворачиваюсь на каблуках, шепча его имя.
— Винтер? — зовёт мама. — Ты что-то сказала?
Я вздрагиваю.
— Я сказала: «Увидимся позже».
— Увидимся.
Я выглядываю в окно в двери как раз в тот момент, когда Генри выглядывает из-за дерева с заднего крыльца. Я выдыхаю.
 
Этот парень будет моей погибелью.
Я направляюсь к двери в прихожую, закрывая её за собой. Мои ботинки стучат по деревянным доскам, а затем шлепают по заросшей траве.
— Я прошу прощения, — говорит Генри, как только я подхожу к нему. — Я знаю, ты хотела, чтобы я был рядом, но я не хотел, чтобы твоя мать обнаружила меня.
— Да, хорошая мысль, — признаю я.
Я оглядываюсь через плечо на веранду и окна кухни, но мама за мной не наблюдает.
— Хорошо, пошли.
* * *
Ночь густая и тёплая, с уходящей дневной жарой. Здесь нет ни звёзд, ни луны, только тяжелые чёрные тучи, которые закрывают их свет. Костёр уже бушует. Мои одноклассники танцуют под музыку, пульсирующую из уличной системы объёмного звучания родителей Брайана. Они раскачиваются перед огнём, как поклоняющиеся язычники, из красных кружек пиво выплескивается на траву. Из сообщения Мередит я знаю, что наша школа выиграла игру со счетом 59:0, и что большинство собравшихся здесь были уже пьяны до того, как они пришли, передавая бутылки с водой, наполненные водкой, между собой на трибунах.
Генри отшатывается при виде их всех. Я провожу ладонью по его ладони, переплетая наши пальцы. Он смотрит на мою руку, как будто это волшебная вещь, как будто он боится отвести взгляд и обнаружить, что она никогда не была настоящей с самого начала.
— Всё в порядке, — говорю я ему. — С тобой всё будет хорошо. Просто позволь мне говорить.
Его взгляд встречается с моим. Оранжевый свет пламени достаточно близко, чтобы искриться в его глазах, как драгоценные камни.
— В моё время, — тихо говорит он, — мы бы не держались за руки на публике вот так, если бы не были помолвлены.
— Тебе от этого неловко?
Он качает головой, на его губах появляется лёгкая улыбка.
— Совсем наоборот.
— Ну, тогда, — говорю я, — я никому не скажу, если ты этого не сделаешь.
— Конечно, нет, — отвечает он. — У нас и так будет достаточно неприятностей, если кто-нибудь узнает, что мы сделали, не добавляя это в наш список прегрешений.
— Не напоминай мне.
Я не знаю, как ему удалось удержать маму от встречи с ним. Ситуация была критической, слишком опасно, чтобы чувствовать себя комфортно. Возможно, я буду вынуждена сказать ей, хочу я этого или нет, но об этом нужно беспокоиться будущей Винтер. Нынешняя Винтер сумела вывести парня из своей комнаты на ночь, оставив свою мать в неведении и, следовательно, в безопасности.
Мередит окружена мальчиками, хотя Джонни-принимающего нигде не видно. Никто из них не является футболистом. Они, должно быть, всё ещё принимают душ или исполняют военные танцы маори в раздевалке, или что там делают футболисты после победы в большом матче. Она замечает нас и поднимает свою чашку.
— Победа! Ты сделала это!
Она направляется к нам, и я тяну Генри назад.
— Хорошо, вот что насчёт Мередит, — быстро шепчу я. — Она, вероятно, покажется грубой по стандартам твоего времени — чёрт возьми, она может быть грубой и по стандартам моего времени, но у неё добрые намерения, так что…
— Винтер, — говорит он, останавливая меня, и я не знаю почему, но в этот момент моё имя звучит так потрясающе в его устах.
Экзотически, полно и насыщенно, как шоколад, тающий на языке. Он посылает электрические импульсы по моим венам.
— Любой твой друг — мой друг.
Мередит бросается ко мне, заключая в крепкие объятия.
— Вин, это было потрясающе! Ты должна была быть там. Джонни выполнил три тачдауна, и я выбежала на поле после игры, а он наклонил меня назад и поцеловал, совсем как на той картинке о Второй мировой войне, которая тебе так нравится, — она замечает Генри и широко улыбается ему. — Привет! Ты, должно быть, друг Вин. Я Мередит.
Генри берет руку Мередит и поворачивает её, чтобы поцеловать костяшки пальцев.